Читаем Отцы полностью

…Эту муку ни с кем не разделишь. Разве понять Карлу, что сломалось в нем, в Иоганне Хардекопфе? Ничего он не понимает. Ничего… Исключен из партии и союза… Ну да… С лавкой своей он потерпел крах… И с «Майским цветком»…

…Если бы сын вернулся, он сказал бы ему: «Вот, Артур, тебе книжный шкаф, в точности такой, о котором ты всегда мечтал. Видишь — передвижные полки. Стеклянные дверцы можно задвигать и выдвигать. Из лучшего дуба. Но если тебе не нравится цвет полировки, можно еще потемнить!..» Да, вот что он сказал бы Артуру, если бы… Если бы он… Нет, ему, Густаву, противен этот кривляка приказчик. Все это сплошное кривляние. У самого нет ни одной книжки, да и чтение жених Лизбет считает напрасной тратой времени. Нет, шкаф этот делался не для него: пусть там и стоит, где стоял…

…«Майский цветок» — общество ветеранов войны? Социалистический, сберегательный и увеселительный ферейн превратить в националистический ферейн?.. И все-таки даже теперь «Майский цветок» не утратил для Хардекопфа очарования. Столько радостных, веселых часов, столько светлых воспоминаний связано с ним! «Майский цветок» — это как голос из далеких прекрасных дней, тех дней, когда жизнь еще стоила того, чтобы жить…

Совсем стемнело; за окном — черная ночь. Часы на стене тикают свое вечное «тик-так! тик-так!»; круглый медный маятник темным пятном качается туда-сюда, туда-сюда и твердит с укоризной: «Нет-нет! Нет-нет!» Так тихо, что старикам слышно, когда по Германштрассе проходит трамвай, хотя окна закрыты; порой доносятся резкие паровозные гудки с недавно выстроенного Главного вокзала.

Какая сладостная тишина. И почему в такой тишине особенно остро чувствуешь жизнь? Хардекопфу кажется, что он слышит, как бьется сердце его друга. Он кладет Штюрку руку на плечо и хочет сказать: «Давай, Густав, пораскинем-ка мозгами над всем, над всем!»

Но говорит:

— Виноваты мы все, Густав… все!

— Что верно, то верно, Иоганн!

И они опять погружаются в молчание.

5

Ночью Хардекопф так сильно и порывисто начал расталкивать Паулину, что она с криком вскочила.

— Что… что случилось, Иоганн?

— Он хоть раз написал?

— Ах, Иоганн, — сказала она и глубоко перевела дыхание, стараясь прийти в себя. — Спи же наконец!

— Скажи мне правду! — настаивал он.

— Да, он писал. У него все благополучно. Он доволен и счастлив.

— Где он?

— В Киле, Иоганн.

Хардекопф вздохнул.

— На крейсере «Ганновер». — Теперь она защищала своих сыновей: — Пойми, Иоганн, они уже не дети, наши сыновья. Пусть идут своими путями. Мы беспокоимся за них, — верно, но они счастливы. Не будем вмешиваться в их жизнь. Пусть живут как знают.

Хардекопф затрудненно дышал.

— Так оно, стало быть! А теперь, Иоганн, — приказала она, — повернись на бок, закрой глаза и спи. Слышишь?

Но ни он, ни она больше не спали.

Был ясный, сияющий, светлый день. Солнце блестело в окнах дома, расположенного против квартиры Хардекопфов, под его лучами даже выцветшая шиферная крыша заиграла голубыми отсветами. С улицы доносился гомон детских голосов; школьники, у которых были каникулы, играли в какие-то свои игры. Герань на окне отцвела, но листья еще сохранили бархатистый, сочный зеленый цвет. Время от времени на оконный карниз, где фрау Хардекопф рассыпала хлебные крошки, прилетал серый воробышек; он задорно чирикал, быстро подбирал крошки и, смело взмахнув крыльями, стрелой улетал прочь. Хардекопф сидел в своем кресле у окна и смотрел в утреннее небо. Паулина пошла к Тилеманам за молоком; он был один. Сегодня он чувствовал себя слабее, чем в последние дни. «Бессонные ночи сказываются», — подумал он. Но спать ему не хотелось, только слабость одолевала, странная слабость… «Он, значит, счастлив…» Хардекопфу хочется сказать: «Дорогой мой мальчик!» — как в ту минуту, когда он стоял на верфях за мастерскими и смотрел, как отплывала «Минна Верман», — но губы не слушаются. Дрожь охватывает все его тело. В то же мгновение леденящий страх тисками сжимает голову. — ему кажется, что сердце вот-вот остановится… Он судорожно глотает… хватает ртом воздух. Он хочет поднести руку к горлу, но она бессильно падает на кресло…

Вернувшись, фрау Хардекопф мельком заглянула в комнату, увидела, что Иоганн сидит в кресле и смотрит в окно.

— Иоганн, сейчас я вскипячу тебе чашку молока.

Она закрыла дверь и поставила кастрюлю на плиту. Только что на улице она встретила Фриду, и та рассказала ей, что Карл признан годным для нестроевой службы и уже в субботу обязан явиться в Ней-Штрелиц. «Сумасшедшие времена, — думает Паулина. — Все перевернулось вверх дном».

Потом она пошла в комнату, но уже на пороге насторожилась.

— Иоганн! — тихо позвала она… Кровь отлила у нее от лица. Страх сжал сердце. — Иоганн!.. Иоганн!..

Вся дрожа, подошла она к нему. Увидела его застывший взгляд. Он весь как-то осел, руки тяжело и безжизненно лежали на подлокотниках кресла.

— Иоганн! — шепнула она.

Ей стало жутко. Она хотела позвать людей, Фриду, соседку Погенмейль, Штюрка. Она уже у двери… Но вдруг остановилась. Ей стыдно стало за свой глупый страх. Медленно вернулась в комнату…