Читаем Отцы полностью

Обычно Густав спускался в свою мастерскую в восемь часов утра. Фрида знала об этом. На следующий день Фрида стала караулить Штюрка в подъезде напротив его квартиры. Шторы на окнах были уже подняты. Ровно в восемь Штюрк вышел из дому, держа в руках, как всегда, маленькую клетку с птичкой. Фрида вздохнула с облегчением. Густав как ни в чем не бывало спокойно вошел в ворота и открыл мастерскую. Несколько минут Фрида колебалась: пойти вслед за ним? Или не надо? Она уже было решилась, но за несколько шагов до мастерской повернула обратно.

Еще через день фрау Хардекопф уже одна отправилась на квартиру к Штюркам. На двери висела все та же записка. На этот раз фрау Хардекопф ушла, даже не постучавшись.

С неделю провисела записка. Как-то вечером Густав Штюрк случайно встретился на улице с шурином. Карл, пожав ему руку, начал соболезнующим тоном:

— Да, Густав, как это все…

Штюрк прервал его:

— Карл, пожалуйста, ни слова… И никогда не упоминай об этом!

Брентен растерянно замолчал. Тогда Штюрк совершенно иным тоном добавил:

— Я был бы тебе очень признателен, Карл, если бы ты занес мне как-нибудь десятка два сигар моей любимой марки.

С тех пор никто из родных Штюрка никогда не заговаривал при нем о гибели Артура.

Людвиг Хардекопф получил повестку — на переосвидетельствование. Верфь, однако, забронировала его как незаменимого рабочего-специалиста. Точно так же и Отто Хардекопфа, который работал в Хаммерброке на одном из специальных заводов, изготовлявших приборы для подводных лодок, освободили от службы в армии как работающего на оборону. Старому Хардекопфу, которому шел шестьдесят седьмой год, предложили на верфях место мастера. Он отказался.

— Теперь вам, Хардекопф, на отдых никак нельзя, — сказал директор. — Идет война, и нужны все: и стар и млад.

— Я от работы ведь не отказываюсь, — угрюмо ответил Хардекопф.

— Ну, хорошо, хорошо, как вам угодно… Как угодно…

В один прекрасный день, после многих лет упорного молчания, подал признаки жизни Эмиль Хардекопф — блудный сын. Он писал из Ростока сестре, что работает на деревообделочной фабрике, что его вызвали на освидетельствование и, вероятно, мобилизует. Людвиг и Отто, полагал он, несомненно, забронированы как токари; он просит Фриду узнать, не могут ли братья что-нибудь сделать, чтобы ему получить броню — воевать у него нет ни малейшего желания. Он писал далее, что с удовольствием взял бы любую работу на верфях, и если братья думают, что это поможет, пусть без стеснения скажут, что в 1910 году, во время большой забастовки, он работал на верфях штрейкбрехером. Весьма вероятно, дирекция тогда благосклоннее взглянет на его просьбу. Заключительная фраза письма была подчеркнута жирной чертой:

«Хоть раз в жизни можно что-нибудь сделать для родного брата».

Фрида показала письмо мужу. Карл Брентен прочел письмо и сказал с брезгливой гримасой:

— Ни убеждений, ни моральных принципов. Пропащий человек. Типичный люмпен-пролетарий.

Фрида не стала защищать брата. Письмо глубоко ее обидело. Сколько лет она растит его ребенка, а он даже и не спросил о сыне. Ни слова благодарности, напротив, жирной чертой подчеркнуто: «Хоть раз в жизни можно что-нибудь сделать для родного брата».

3

В один из последних дней этого злополучного августа Хардекопф и Людвиг, возвращаясь с верфи, увидели, что весь город празднично разукрашен флагами. За последние несколько недель это случалось нередко, — германские армии одерживали победу за победой. От колокольного звона гудело в ушах. Молча шагали отец с сыном привычной дорогой, сначала по портовым улицам, потом через Шаармаркт. Прохожие оглядывались на них, — уж очень это была необычная пара: старик, в рабочем костюме, с белоснежной окладистой бородой и угрюмым, изборожденным морщинами лицом, шагал решительно, твердо, и что-то суровое и даже грозное было в его осанке, а рядом с ним — молодцеватый молодой человек, с высоко поднятой головой… Людвиг всегда невольно подтягивался, когда шел рядом с отцом. На Шаармаркте к Хардекопфу даже обратился однажды какой-то репортер, прося разрешения сфотографировать его с сыном для «Генераль-Анцейгер». Хардекопф так отстранил этого шута горохового, что у того чуть фотоаппарат не вылетел из рук.

Когда Хардекопф в этот вечер открыл дверь своей квартиры, он побелел и замер на пороге, не в состоянии сдвинуться с места. В кухне у стола сидел Фриц: сияющий, загорелый, цветущий.

— Здорово, отец, вот и я! — Он вскочил, побежал навстречу отцу и потряс руку, машинально протянутую ему. — Удивлен небось, а? Но я своего добился. Ну и поездочка была, будь она проклята!

Старик молча повесил на гвоздь широкополую шляпу и снял куртку. Фрау Хардекопф, стоя у плиты, с опаской поглядывала на мужа.

— Ты здесь? — вырвалось у Людвига.

Фриц расхохотался звонко, весело.

— Боже мой, что вы на меня уставились, точь-в-точь как мама, когда я вошел. Конечно, я знал, что вы удивитесь. Вполне понятно: меня ведь никто не ждал.

Хардекопф сел за стол. Молча, и нельзя сказать, чтобы ласково, посмотрел он на сына. Фриц снова рассмеялся и воскликнул: