Читаем Отцова забота полностью

– Не волнуйтесь, Машенька, ничего там не случилось, – с неожиданной теплотой в голосе заверил Арнольдыч. – Просто выпала такая возможность. Ни одного чародея там не осталось, ни в больнице, ни в милиции. Не говоря уж о сельхозотделе или горздраве. Вот они и просят, просят, а где ж на всех чародеев-то враз напасёшься? Городок мелкий, кто о нём помнит? Стройки и заводы волшебников требуют, министры, руководители главков у меня в приёмной сидят, дверьми, случается, хлопают, ругаются, мол, подавай, Потёмкин, специалистов! А только не зря я деканом стал, и войну не зря прошагал от Бреста и до Берлина, а потом ещё и в Порт-Артур заглянул. И партия мне не зря вот это вот дала, – он указал рукой на стену, где в простой рамке висела внушительного вида бумага с большим гербом наверху и золотым тиснением по краям. – Лично товарищ Сталин и вручил. Каждому из наших деканов. Что если видим мы некую неотложную необходимость, по собственному пониманию, то можем отказать и замам, и завам. Вот я и отказал. Поедете домой…

Машка как заворожённая смотрела туда, где висела заветная гербовая бумага. Но, приглядевшись, Игорь понял, что смотрит она не на неё, а левее, туда, где в тени на полке стояла маленькая карточка. Жёлтая и нечёткая с одного края. Видно, дрогнула рука у фотографа.

Со своего места Игорь не мог разобрать, что там, на карточке. И Машка не могла. Далеко, темновато в кабинете. Но Рыжая будто знала, кто на ней. И смотрела, словно в последний раз.

Может, и правда, последний. Едва ли вернутся они в стены альма-матер. Останутся в своём Карманове… при сельхозотделе или горздраве.

– Ты что, Маш, расстроилась? – заметив её взгляд, спросил Виктор Арнольдыч, по-отечески тронул Машку за плечо. – Думала, по-другому сложится? Так ведь по-всякому бывает. Мало ли как мечтается…

– Я, когда поступала, думала, нужное что-нибудь сделать сумею, важное, настоящее. Ведь при горздраве можно и после медучилища остаться. А маги – они для другого, для подвига, – Машка покраснела и не смела встретиться глазами с сочувственным взглядом Арнольдыча.

– Подвиг, Машута, он разный бывает, – декан подошёл к полочке и взял в руки снимок, на который совсем недавно смотрела Машка. – И не магия для него нужна. Нужна верность. Своей стране, своему делу. Иногда за эту верность кровью платят. Ты это хотела посмотреть?

Он протянул Машке фотокарточку. Надпись в самом уголке убористым аккуратным почерком: «23 июня 1941 года. В. А. от группы 7». На фото – девять девчонок. Все в форме. Новенькие кители, блестящие сапоги.

– Это они? «Серафимы» из седьмой? C вашей кафедры, Виктор Арнольдыч?

Декан кивнул, так и не посмотрев на снимок.

* * *

«Серафимы» – называли их потом в секретных сводках, а немцы прозвали «Чёрными ангелами». По правде, Серафимой была только одна. Староста. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором. Было две Оли, Колобова и Рощина. Колобова – худенькая и чернявая, Рощина – полногрудая, мягкая, с добрыми материнскими глазами. Была Леночка Солунь. Умница, трудяга, молчунья. Была Нелли Ишимова, которую на курсе за чёрные с поволокой глаза звали «грузинской княжной». Юля Рябоконь, большеглазая, веснушчатая, кудрявая, как весенняя ольха. Была Поленька Шарова, в метрике значилась как Пелагея, но с самого первого дня потребовала, чтобы называли её только Поленькой. Девчонки привыкли, преподаватели тоже. Виктор Арнольдыч тоже привык. Пусть будет Поленька. Нина Громова, спортсменка, бегунья. Сколько раз спрашивали её, отчего пошла в маги. В институт физкультуры и спорта взяли бы без малейшего сомнения, а в магический только с третьего раза поступила. И была Сашка Швец, бестолковая, смешливая, громкая.

О них на «Т»-факультете, факультете теоретиков, знали все. Их помнили заслуженные профессора, помнили учившиеся с ними студенты, сами ставшие сейчас, десять лет спустя, ассистентами и преподавателями. Были другие портреты «серафимов» – в институтском Музее боевой славы. Парадные, политически грамотные, где – как и на всех парадных портретах – выглядели девчонки старше и суровей, как и положено погибшим за свою страну героям Советского Союза, а не вчерашним школьницам «ускоренного выпуска». На крошечной фотографии в кабинете декана они были настоящие, не отретушированные войной, молоденькие девчонки-маги, пока ещё больше «ангелы», чем безжалостные фронтовые «серафимы» первого военного года.

Из-за парт ушли девчонки сразу на фронт, угодив в самый ад лета сорок первого. Их не разделили, не разбросали, оставили вместе, образовав «спецгруппу».

Так родилась легенда о «Чёрных серафимах». Боевых магах, пожертвовавших всем, чтобы хоть ненамного, но задержать рвавшиеся к Москве железные колонны вермахта. Три месяца страшной тенью висели они над наступавшими немцами – нападали на штабы и тылы, и там, где проносилась неуловимая девятка, не оставалось ничего живого – кроме лишь редких счастливчиков, лишившихся рассудка от творившегося кошмара и не способных ничего рассказать даже лучшим дознавателям из «Аненэрбе» и «Туле».