Читаем Отрочество полностью

Семья Евдокимовых была всегда закрыта для общения, ограничиваясь лишь сухими приветствиями. Интеллигентные пожилые родители выглядели культурными, но очень замкнутыми и даже боязливыми.

То ли они жили под гнётом прежних репрессий, то ли сами принимали в них участие стукачеством, за что теперь боялись поплатиться от реабилитированных жертв.

Лишь самый младший и естественно избалованный любимец семьи Миша пытался любым способом самоутвердиться среди товарищей, но те старались держаться от вежливого, заискивающего и подленького подальше.

Одно время он, на год младше Насти, пытался даже ухаживать за ней. Но та игнорировала скользкого и слащавого молокососа с первого этажа.

Возможно, всё это вызвало у Михаила зависть и ненависть к любимцу их двора Платону, и, как следствие этого, наводку на него, невиновного, своего доморощенного цербера.

А Платон теперь, облизнув губу и почувствовав на ней вкус и тепло крови, поспешил домой. Он не стал жаловаться матери, а скорее рванулся к зеркалу в ванной, где растянув верхнюю губу, увидел маленькое и слегка кровоточащее отверстие.

– Ну, ничего страшного! Как говориться, до свадьбы заживёт! – успокоил он себя.

Но скрыть это от матери естественно оказалось невозможным. Она возмутилась и поспешила на разборку к старшим Евдокимовым на первый этаж. Но что там был за разговор никто из её детей так и не узнал.

Платон об этом не хотел говорить и товарищам. Но и те всё же дознались и устроили младшему Евдокимову форменную обструкцию, долго не разговаривая с ним и не принимая в свои игры и компании.

А когда Миша спросил на год старшего Колю Секунова, почему так, тот искренне и с иронией ответил ему, ставя под сомнение интеллигентность всей семьи Евдокимовых:

– «Так с тобой опасно играть и вообще дело иметь! Тебя чуть заденешь, так ты сразу брату-бандиту пожалуешься! А его тогда посадят, и не видать ему больше института и не стать интеллигентом!».

Миша Евдокимов, как самый младший в семье ребёнок интеллигентных пожилых родителей, был, несомненно, человеком одарённым. Но вместе с тем природа наделила его и слабым здоровьем.

Он никогда не занимался спортом, и ни в каких активных подвижных дворовых играх замечен не был.

Слюняво-болтливый ботаник не раз потом пытался доказать товарищам по двору, что он хоть и физически слабый, но зато самый умный и знающий. Но пацаны бесцеремонно обрывали болтуна, как самого неавторитетного во дворе, не давая разлиться реке его красноречия.

Как ни странно, у Платона не было особой обиды на братьев Евдокимовых. Но про себя он решил, что от дураков лучше держаться подальше. И с тех пор этой фамилии в их доме на долгие годы как бы больше не существовало. Он, конечно, здоровался с их интеллигентными родителями, но братьев Евдокимовых он как бы больше не замечал.

Особенно это касалось старшего из них Геннадия. Платон молча и даже высокомерно проходил мимо и глядел как бы сквозь него. Даже через несколько лет, когда дети выросли, он, уже общаясь, всё ещё продолжал держать младшего Михаила на безопасной для себя дистанции.

Но кроме физического наказания Платона ждало и морально-психологическое напряжение. После проверки полугодовых контрольных работ по математике, выполненных на вырванных из середины тетрадей отдельных двойных листочках в клеточку, Ефросинья Максимовна попросила раздать их ученикам, чтобы те увидели свои оценки и ошибки. Листки пошли по рядам, и к Платону его работа попала вместе с работой Сергея Зуева, отсутствовавшего на уроке. Но прежде чем передать её соседу хозяина Вове Гладкову, сидевшему через ряд, получивший за неё пятёрку, Платон, посчитав, что работу никто, кроме него и Серёжи не увидит, исправил первую букву его фамилии на букву «Х».

Увидев это, Вова засмеялся, а его временный сосед по парте Валера Глухов вырвал у него листок и тоже посмеялся. И всё был бы ничего, но в конце первого из сдвоенных уроков математики Ефросинья Максимовна вдруг попросила вернуть ей работы, пройдя по рядам и собирая их.

Платон в ужасе напрягся, маша Глухову рукой и шепча, чтобы тот вернул ему испорченный листок. Но тот делал вид, что не видит и не слышит «друга». А когда учительница подошла к нему, хулиган с улыбочкой протянул ей свою работу и, специально положенную сверху, работу Зуева.

Увидев хамское исправление, Ефросинья Максимовна вслух искренне возмутилась:

– «Наглец! Как ты посмел мне это дать?!».

И на перемене она ушла из класса.

– «Глухов! – нарочно по фамилии позвал того Платон на перемене – Я знал, что ты дурак! Но ты оказывается ещё и подлец?!» – с вызовом ошарашил он одноклассника.

– «Так я не знал!» – неуклюже попытался тот оправдаться, изображая виноватую улыбку.

– «А что же ты смеялся? Я же видел!» – разоблачил того Платон.