Читаем Отрицание ночи полностью

Во вторник я позвонила Люсиль около двух часов и оставила сообщение на автоответчике. Вечером, перед ужином, я перезвонила, мама по-прежнему не брала трубку, я попробовала пробиться на мобильник – ноль результата. Я позвонила Манон, так как Люсиль иногда ночевала у нее, когда присматривала за внучками. Но на этот раз – нет. Манон тоже не слышала Люсиль с пятницы. Обычно мама ставила нас в известность о своих перемещениях, делах и планах – чтобы мы не волновались. Таким образом, она рисовала на мысленной карте свой маршрут. Вечером я звонила Люсиль несколько раз и воображала причины, по которым она не снимает трубку. На следующий день Манон позвонила мне в половине седьмого утра – она не спала всю ночь, каждый час звонила маме на стационарный телефон и на мобильник, так и не добилась ответа и теперь собралась ее навестить.

В среду утром я приняла душ, оделась, оставила сына перед телевизором, сказала ему, что бабушка Люсиль не отвечает на звонки, поэтому надо съездить и проверить – все ли в порядке. Поскольку во время маминого отсутствия цветы поливала я, ключ от квартиры у меня был.

Пустынное метро в ранний утренний час натолкнуло меня на совершенно глупую мысль: мама не отвечает по телефону, и я совсем одна. Я думала, Люсиль слетела с катушек, думала, найду ее в том же состоянии, как моя сестра несколько лет назад – возбужденной, безумной, агрессивной, – придется уговаривать ее лечь в больницу, придется вызвать «Скорую помощь». Я вдруг поняла, что наш с Манон возраст не сыграл никакой роли относительно закидонов Люсиль. Мы страдали и не знали, что делать, чувствовали себя беспомощными тогда и чувствуем себя чуть ли не хуже – сейчас. Мы родились от этой странной, непостижимой женщины, и мы навсегда останемся ее наказанием и ее искуплением.

Прежде чем отправиться в квартиру Люсиль, я оставила ей последнее сообщение на автоответчике – мол, ладно, мама, хватит, мы с Манон достаточно попортили себе нервы, мы едем к тебе.

Выйдя из метро, я пошла по улице Сант де Доре – это абсолютно прямая улица, которая ведет все выше и выше – к маминому дому. Я пересекла площадь, воздух был влажным, небо – серым.

Я позвонила, подождала минуту, затем отперла дверь ключом. Я сразу увидела ее – она лежала на кровати. Дверь в спальню открыта, Люсиль – ко мне спиной. Я позвала: «Мама, мама», – несколько секунд ждала ответа, стоя в тишине, затем ринулась вперед по коридору, я подумала – она спит, я собрала силы в кулак, я вошла в спальню. Занавески задернуты, включено радио – признак жизни, мама часто ложилась спать, не выключая телевизор или радио, я подошла к кровати, села на корточки, потрясла маму за плечо, сначала легонько, затем сильнее, я никак не могла остановиться, я все повторяла – мама, мама, мама…

Реальность не могла достичь моего сознания, это было невозможно, неприемлемо, слишком больно. Я говорила – нет. Нет. Этого не может быть!

Люсиль лежала на боку, скрестив руки на груди, я попыталась ее повернуть, но тело одеревенело, я хотела выключить новости на Франс Интер, но мои пальцы шарили в пустоте, не находя нужной кнопки. Меня охватила дикая паника, я подошла к закрытому окну, раздвинула занавески, сняла куртку и шарф, положила их на стул, поставила сумку на пол у стола. Время вдруг остановилось, время давало мне шанс осознать, что происходит, я не осознавала, время медлило, давало еще один шанс. Однако ничто не сдвинулось с места, не шелохнулось, я подошла к маме, встала на колени у кровати, наклонилась. Ее руки выглядели голубыми, словно вымазанными в краске, а фаланги – темно-синими. Громким голосом я произнесла: что ты наделала, что ты наделала, ты выкрасила себе руки?!

Я не верила самой себе, не верила своим словам и своим глазам. Я не могла поверить, я ни на секунду не могла допустить, предположить эту реальность. Я переживала то, что не могла пережить, поэтому я отрицала переживание, смерть, мрак, боль, тьму.

Мамино голубоватое лицо опухло, бледные щеки напоминали сыр с плесенью, надолго забытый в холодильнике.

Одним рывком я встала и побежала прочь по коридору. Я кричала так, что мое горло разрывалось. Я кричала – бессильная, сломленная, опустошенная, – я кричала, я кричала, я кричала.