Читаем Отречение полностью

Он задышал тяжко, хрипло, трудно и часто вздымая грудь, закашлял, затих. Елена, склонившаяся к бессильным, сложенным на груди рукам мужа, и сын, стоявший в изножии, не поняли, не почуяли конца. И только духовник, вовремя углядев, надавил пальцами на веки, закрыл стекленеющие глаза князя и держал, шепча молитву, сожидая, доколе последний трепет не отойдет от тела и не упокоится, вытянувшись и охолодев, эта смертная плоть.

Посыл от владыки Алексия пришел ко князю Михаилу в Тверь сразу после известия о смерти Василия Кашинского. Митрополит и великий князь Дмитрий вызывали Михаила Александровича Тверского в Москву на новый пересуд с князем Еремеем.

Алексий торжественно, грамотою, обещал Михаилу личную неприкосновенность на время переговоров.

— Чего они хотят от тебя? — Дуня качала маленького Васька на коленях.

— Ну, поехали:

По ровной дорожке, по ровной дорожке, По лесу, по лесу, по лесу, по лесу, По кочкам! По кочкам! По кочкам! По кочкам!

Бух в овраг!

Васек хохотал, снова, сопя, лез на колени, просил повторить. Боря пыхтел, разбирая буквы по Псалтыри.

Тихий уют, душноватое тепло спальни, полога, лавки, киот, деревянные кони на колесах, раскиданные по полу свистульки… Все это бывало неисчислимое количество раз в любом (и его тоже!) княжеском детстве, было и будет, доколе не пременится сам строй жизни русичей.

— Саша поехал кататься верхом! Не убился бы… — прибавила Дуня с оттенком вечного материнского страха.

Михаил повел плечом. Кто сыздетства не ездит верхом? Бывало, и убивались. Дак без той потехи конной нету ни князя, ни боярина!

— Князь! — сказал и задумался. Неведомо было, чего хотят от него московиты.

Он сидел на лавке сгорбившись, в расстегнутом шелковом зипуне, уронив руки в колени, и немо глядел на возню детей. Вернется Саша, румяный, радостный, весь пропахший конским потом, приедет завтра из Отроча монастыря, где его учат пению, риторике, философии и богословию, Иван, и вся семья будет в сборе. И уже не так пустынно становит за княжеским столом, звучат в тереме вновь молодые звонкие голоса. Тем паче Дуня на сносях и, верно, опять обрадует, принесет ему отрока…

— Ежели будет сын, — говорит он ей вслух как о давно решенном, — назовем Федором! — (Федором — в память старшего брата, замученного вместе с отцом в Орде).

Дуня понятливо кивает. Нянька, ворча, подбирает игрушки, укладывает в коробью. Васек, завидя зеленую глиняную свистульку, тянет ручки, просит. Когда ему подносят ко рту поливную птицу, старательно дует, обильно пуская слюни, свистулька хрипит и сопит.

— Гляди! — Бориска ловко выхватывает свистульку у брата и, отерев рукавом, пронзительно свистит. Стрельнув глазами в сторону отца, отдает игрушку Ваську и снова утыкает нос в замусоленную Псалтырь, разбирая по буквам: — «Бо-же, суд твои ца-ре-ви да-ждь, и правду тво-ю сыну ца-ре-ву… Суди-ти лю-дем Тво-им в пра-вде, и ни-щим Тво-им в су-де…»

— Да восприимут горы мир людем и холмы правду! — досказывает Михаил наизусть слова семьдесят первого псалма. — Явно хотят опять удоволить Еремея за мой счет! — отвечает он жене, откидываясь к стене и потягиваясь: с утра в седле, объезжал пригородные села, словно бы и устал немного. — Ежели Алексий думает и меня уговорить отказаться от прав на престол владимирский, не имусь по то!

— Да уж! — отвечает Дуня, поджимая губы. (Брат Дмитрий отрекся и теперь выдал дочерь за Дмитрия Московского, а их чем думает удоволить владыка Алексий?) — Не ведаю, ехать ли тебе! — осторожно доканчивает, кося тревожным глазом в сторону мужа.

— Бояре советуют наразно! — отрывисто замечает Михаил.

Овдотья глядит на него молча и значительно. Оба думают.

— Ну не татары все-таки! — отвергает Михаил, хмурясь и встряхивая головой. — Владыка Алексий слово дает!

— Всеволод ездил… а што выездил? — возражает жена. У нее свои заботы, женские: четверо на руках да пятый на подходе, а старшему, Ване, одиннадцатый год всего! Как без мужа, ежели, не дай бог, чего совершат с Михайлой на Москве? А после лонисьнего разоренья как и поверить московитам!

— Владыка Алексий единственный муж на Москве, слову коего можно верить! — говорит Михаил строго, словно бы убеждая самого себя.

— Дак ить он и правит на Москве! Не Митрий же! — взрывается Овдотья.

— Четверо за подол держат, куды я без тя?! — И в голосе звенящем близкие-близкие слезы.

— Не ехать — ратиться придет! — хмуро возражает Михаил. — Земля устала, мор повыел людей. Мне хошь и дай ноне великое княжение владимирское — не возмогу! Не поднять!

— А Ольгерд?

— Что Ольгерд! — пожимает плечами Михаил. — Ему великая Тверь не нужнее, чем князю Дмитрию!

Он опять сидит, опустив голову. Думает.

— Едешь? — с надеждою ошибиться спрашивает жена.

— Еду… — не вдруг и не сразу сумрачно отвечает он.

Дуня плачет.

— Сон нехорош видела ныне! — поясняет она свои слезы, вытирая тафтяным платом глаза. — Выхожу словно, а кровля без кнеса на тереме и покосила на сторону вся… Не к добру!

Она снова промокает глаза платом, вздыхая покорно. Знает: того, что решил Михаил, не переменить.