Владимир Дмитриевич Авдошин

Отрадное

Отрадное

Часть 1. Три улицы детства

Глава 1. Из Басры

Увидеть Индийский океан с его прямо-таки фиолетовым волнами и победить. С ленд-лизом американцев и англичан, конечно. Но все-таки победить и вернуться на родину и к своим личным планам. По железной дороге через Иран, быстро, войсками генерала Толбухина, поставленными сопровождать и охранять лендлизовские орудия и студебеккеры. Наша задача была – охранять их от иранских бандформирований. Вот странные! Их правительство подписало с нами мирный договор, а местные царьки игнорируют решения власти и нападают на наш конвой. Приходилось отстреливаться на полном ходу. Один, опытный, и зацепил меня.

Конечно, Сталину хотелось оставить за собой эту дорогу от Басры, что на Индийском океане, до нашего Каспия, но союзники стукнули кулаком по столу. Вам помогли? Убирайте.

Димка молод, у него свои планы: жилье, хорошая работа и реализация таланта. Да, голос у него – бас. Редкость. Все говорят – редкость, надо воплощать. Отлежал в Намангане в госпитале по ранению, да и мотнул в Москву их воплощать.

Всё ему досталось тяжело – доехать, устроиться, сообразить, что куда. А вот Лидка досталась даром. Он её в парке на танцах при госпитале нашел. Правда, её подружка к нему клинья подбивала, говорила, что модельером хочет быть, талант у нее, не хочет зарывать его. Так как она из Харькова, она хотела вернуться туда учиться. А Димка подумал – возьму-ка попроще, а то еще не поймем друг друга. А какая молодая девушка с образованием четыре месяца хлопкового лаборанта в Узбекистане откажется от предложения бравого солдата? Лидка и не отказалась.

Домой в Кубинку Димка ехал с пожилым евреем из Ташкента. Абрам Моисеевич (так его звали) был эвакуирован из какого-то науч но-исследовательского института и, хоть и с задержкой, возвращался туда после войны. Они познакомились и, обговорив все бытовые подробности дороги, приступили к обсуждению главного тогда во проса – кто, где был в войну и кто что получил.

Димка рассказал, что воевал и возвращается из госпиталя, а Абрам Моисеевич – что в эвакуации было терпимо. Разве в тылу можно жаловаться? В любом случае это не передовая. На том с войной и покончили. Конечно, его не надо было долго упрашивать, чтобы он рассказал о себе. Абрам Моисеевич относился к тем людям, которые беззаветно любят свою науку и могут рассказывать о ней кому угод но. И будет даже интересно и даже немного понятно.

Рассказывал он о Басре. Это такой город в Иране у слияния двух великих рек – Тигра и Евфрата. Рассказывал о его средневековой жизни, которую он изучал там на раскопках. Из его рассказов выходило, что это красивый и богатый мирный город, в котором жили поэты и музыканты, росли прекрасные сады, где поэты читали свои стихи на арабском и музыканты играли на музыкальных инструментах.

Димка то слушал, то отвлекался. Мы ж в этой Басре южный конвой военной технике союзников обеспечивали, нападавших на конвой местных басмачей разгоняли. Это была особая война. Они были вроде как неофициальным врагом. Или начальству было удобно так представлять в официальных сводках, чтобы обходиться малыми силами? В общем, положение было сложное. То мы их побьем, то они нас побьют, а конвой должен идти до Каспия. Там все должны погрузиться на корабли, пройти Каспием, подняться Волгой – вот Сталинград зачем Гитлеру был нужен, да мало кто об этом знает. Подняться Окой и Москвой-рекой к Западному фронту и выдать ему технику. Ну а с России чего взять? Только пушечное мясо и на том спасибо. Где бы мы были без союзнической техники?

– Абрам Моисеевич, ну а самый-самый лучший поэт – кто у них в арабской литературе? – опять включаясь в разговор, спросил Димка.

– Абу Нувас. Значит, вы – как бы не желая отпускать солдатика, своего собеседника – отвоевали на этой земле, а интеллектуальных цветов её не вкусили?

– А что он такое сказал?

– Ну, много чего.

– Это я понимаю. А главная, главная какая-нибудь мысль есть?

– Да.

– А какая?

– Что больше всего на свете он любит вино и женщин.

– Надо же! И для меня любовь и вино – самое главное, – восхитившись своему разумению, обрадовался Димка. Ну и еще, конечно, тому, что может на равных с научным сотрудником разговаривать.

– Иногда, – спокойно возразил Абрам Моисеевич, – как, важнее того, о чем говорится. – И прямо и жестко посмотрел на собеседника.

– Да как же это? – удивился Димка, не ожидая в таком простом вопросе дополнительных объемов.

– Ну вот, например, общеизвестно: Пикассо в юности рисовал женщин салона. До бесконечности. И вдруг стал рисовать африканских женщин. В Париже вознегодовали. Как это? Вместо наших салонных женщин? А вы как думаете?

– Я тоже думаю: нельзя парижанку сравнивать с африканкой.

– Вот видите, вы тоже не готовы к тому, чтобы воспринять открытие художника.

– Да в чем же открытие?