Читаем Отпуск полностью

Его обожгла эта неуклюжая, но правдивая фраза. Ему хотелось повествовать так же округленно, так же красиво, как только что повествовал взволнованный, однако владевший своими страстями Тургенев, а спокойствие и красота не давались ему, прежние восторги, которые вызывала эта родная, эта самая близкая женщина, хлынули на него, но им мешало, сбивая и путая их, уже взрослое, трудное, тревожное и больное сознание, что именно она едва не погубила его. И некогда было следить за словами, впору было улавливать эти мудреные, возможно несправедливые, жаркие чувства, мгновенно анализировать и оценивать их и тут же передавать собеседнику, с дивана пронзительно глядевшему на него, как друг, однако и как судья, и он пытался не замечать этого взгляда, в котором чудились смущение и соблазн. Он хотел быть правдивым, а тот пусть судит его, если решился судить. Помня каждую черточку на заботливом усталом лице, каждую складку на чистом поношенном платье и связку ключей, которые вечно висели на поясе, он старался видеть только её и чистым искренним голосом торопливо, взволнованно говорил:

– Она была настоящей русской красавицей, такая осанистая, но девически стройная. Она целый день не знала покоя. С утра до вечера заглядывала во все закоулки. Ни одна морковка, ни одна горсть муки не тратилась без её хозяйского ведома. Она наблюдала, сурово и властно, что делала дворня, вовремя ли перевернул повар бараньи котлеты, тогда ли засыпал крупу, поставлен ли в погреб вчерашний компот и ту ли бутыль с квасом почали для судомоек и прачек. Решительно всё пряталось у неё под замок. Она никому не доверяла ключей. Ключи всегда висели на поясе. Я узнавал её приближение по их мелодичному звону, как слышу сейчас.

Он, должно быть, слишком в своем одиночестве ослаб и иззяб, ему становилось теплее и от возвращения к милому детству, и от бледного света поздней луны, теперь подползавшей к нему, и от близости доброго, затихшего в своем уголке великана. Он с увлечением продолжал:

– По вечерам она сводила счета. Торжественно засвечивалась старая медная лампа, доставались чернила, перо, толстая шнурованная тетрадь береженой бумаги, вздевались на нос стальные очки в потемневшей тонкой оправе. Она усаживалось в старое кресло, обшитое бахромой, громко вздыхала и, прямая, глядя на бумагу издалека, принималась выводить большие неровные цифры. Денег она понапрасну не выпускала из рук, сама вела все расходы, хотя бы требовалось купить полфунта китайского чаю или кулек дешевых конфет. Она сама выезжала по лавкам, важно и строго перебирала товары, однако боялась купить, боялась потратиться, продешевить. Она расхваливала штуку сукна, пересматривала кучу всевозможных вещей, а покупала на рубль, жадно пряча сдачу в кошель, и тоже громко вздыхала при этом. А деньги всё равно неудержимо вытекали из рук.

Иван Сергеевич откликнулся, встрепенувшись:

– Странная судьба нашего русского племени: бережем, бережем, а всё распадается на глазах, нищета кругом безобразная.

На светлые воспоминания его слова легли легкой тенью, однако в них была правда, и он с удивлением произнес:

– Это верно, она берегла, берегла и, наконец, разорилась.

Правда правдой, но все-таки в её разорении оставалось много неясного, и надо бы было серьезно обдумать, как же она могла разориться при такой бережливости, когда-нибудь после, конечно, время найдется, а в ту минуту он только то и сказал, вот эти слова, удивление, мелькнув, растворилось, оставшись искрами тлеть в тайнике, чтобы разгореться опять, когда вновь коснется этой загадки случайная цепь размышлений, загадку отодвинула вглубь благодарность, и он заговорил с неожиданной лаской:

– Нас, детей, она лелеяла бесконечно. Мы рано осиротели, и она делала всё, чтобы мы не заметили этого.

Иван Сергеевич с завистью обронил:

– Благодарите судьбу, которая столь милостиво к вам отнеслась. Умная, добрая мать – великое счастье.

Его зависть была и приятна ему, приятна, может быть, потому, что он тайно во всем соревновался с Тургеневым, которого относил к безмятежным счастливцам, так что капля детского счастья могла бы несколько их уравнять, и вызвала горечь, слепую и слабую, точно бы без причины и смысла, но, не успев разобрать, в чем её смысл, он отодвинул и горечь и сказал то, что было в действительности:

– Она никогда не училась, книг не читала, едва умела писать.

Иван Сергеевич решительно возразил: