Читаем Отпуск полностью

Иван Александрович почти не видел бесприютно-затихшей природы, ускоряя шаг за каждым поворотом тропы, жадно наблюдая за переменами, происходившими в нем, однако перемены, если происходили, то происходили так неприметно, что он гнал себя всё быстрей, всё дальше вперед.

Голова пустовала, ощущения были сбивчивы, глухи, только шире и тверже становились шаги.

Он должен был, он должен был, он должен был утомиться физически, чтобы хоть вполовину, хоть на четверть, хоть на сколько-нибудь восстановить ослабевшие силы ума и души.

Время от времени он пробовал возвращаться к роману, обдумать урок на завтрашний день, но мысль, точно пьяная, шаталась, бродила вокруг, роман точно высох, точно улетучился из него.

Назад он поворотил лишь тогда, когда до изнеможенья дошел, и до дома добрался с величайшим трудом, однако ему показалось и этого мало, и он, придвинув бумагу, как-то замедленно управляясь с пером, принялся беседовать с Льховским:

«Третьего дня я получил и второе Ваше письмо, любезнейший Льховский: горничная моя Луиза с радостью вбежала и подала мне, крича: «Письмо от вашей супруги!» Она думает, что я женат, что приеду на будущий год с женой и возьму её в Россию, с жалованьем по 15 гульденов в месяц, и верит так серьезно, что мне даже жалко. В первый раз я так бессовестно поступаю с женщиной. Вы пишете, что свергли с себя иго и изнываете уже целый месяц – одни. Виноват, сомневаюсь: Вам стыдно меня, даже себя, и Вы скрываете истину; да ежели б и расстались в самом деле, так уж теперь опять не одни. Я утопал в такой же лжи, и не раз, и признаюсь, никак не ожидал, чтоб Вы, не зараженные романтизмом, вооруженные юмором и анализом, позднейший человек, заразились таким злом и погрязли в нем до потери сил, до утраты бодрости. Вы заступили место другого, делаете всё то же, что он, и клянете её, зачем она делала это с другим по страсти, что делаете с Вами по привычке или за деньги: где логика? Уныние Ваше подозрительно: если б Вы освободились действительно, Вы бы не унывали, а радовались, занялись бы и были бы боры и веселы. – Кобылин этот должен быть дурак: зачем он рассылает шрифт к хозяину? Когда же выйдет путешествие в свет? В январе – когда пройдет благоприятное время для продажи. Мне жаль, что оно остановилось. Что касается до предисловия, то если у Вас выдастся в самом деле свободная минута, светлое мгновение, пользуйтесь и пишите скорей, не надеясь на то, что ещё долго не понадобится и время будет впереди: того и гляди обманетесь. А мне самому, признаюсь, не хотелось бы возиться с этим. Отправив ко мне своё письмо, Вы должны были тотчас получить от меня письмо (третье из Мариенбада), в котором я объяснил, чтобы о Фаддееве оставили фразу в покое и чтоб Кобылин не смущался ею: до текста ему дела нет, или же распорядитесь Вы – исключите или оставьте, как вздумаете.

Я обещал в одном из писем объяснит Вам, что я делаю здесь. Теперь, может быть, Вы об этом уже знаете от Юнии Дмитриевны, к которой я писал на днях, но заплатил за письмо в здешней почтовой конторе и потому боюсь, дойдет ли оно. Кроме того, я послал ей некоторые пустяки, и именно две маленькие фарфоровые вазочки, а Евгении Петровне судок для сливочного масла на память. Сё это очень дурно, но напомнит им меня, Юниньке принесет, я знаю, непритворное удовольствие. Отсюда поехала в Россию одна барыня, А. М. Яковлева, вдова купца, очень милая женщина, и взялась, с женским великодушием, отвезти эти безделушки.

Да, сын мой Горацио, есть вещи, о которых не снилось нашим журналистам. Представьте себе, ели можете, что я приехал сюда 21 июня нашего стиля, и мне было так скучно, что я через три дня решил уехать, дня три-четыре писал письма к Вам, к Языкову, в Симбирск – не знал, что делать, а числа эдак 25 или 26 нечаянно развернул Обломова, вспыхнул – и 31 июля у меня написано было моей рукой 47 листов!..»

И, то ли в назидание своему юному другу, который закисал, как он не видеть не мог, всё больше в полном бездействии, то ли в ободренье себе, чтобы поднять дух созерцанием собственных безмерных трудов и набраться сил на их окончанье, на последний порыв, он обстоятельно описал, как нахлынуло на него, потому что всё было обдумано, как писал торопливо, до бешенства, точно слушал над ухом диктовку, как Луиза его заставала в слезах, как бесновался и беспокоился рыжий Франкль, и заключил полушуткой, немного стыдясь своих чересчур откровенных признаний: