Радостно, обидно, тоскливо стало ему. Он знал, что впереди ещё попадутся сложные, трудные, неподатливые места, в этой драме бессильной без действенной доброты ещё придется столкнуться с многозвучием самых разных оттенков, которые ещё надо будет найти, ещё придется, чтобы исчерпать свою мысль, до предела изощрить мастерство, и много ещё впереди иссушающих тяжких трудов, однако ключевое место написано им.

Перевал позади.

И потому довольно трудов на нынешний день Нынешний день надо отпраздновать: поделиться счастьем победы с другими. Вот только поделиться ему было не с кем.

Глава двадцать девятая

Расплата

Всё же он выбрал самые светлые брюки, надел самый изящный сюртук, повязал самый изысканный галстук, точно шел на свидание, и стал удивительно, бесподобно красив.

На этот раз он обедал в урочное время. Зал ресторана был переполнен. С выражением самой сердечной радости он раскланялся издали с Волжиными. Безобразова сидела одна – он и ей улыбнулся приветно. К сожалению, адмирала не было видно. Александра Михайловна…

Мягкая волна вдруг прошла по затосковавшему сердцу, голова томительно покружилась, движения сделались порывисто-легкими.

Она разрезала какое-то кушанье блестящим ножом. На указательном пальце камень перстня переливался белыми, желтыми, синими искрами.

Иван Александрович поглядывал на неё и торопился закончить обед.

Она поднялась и пошла.

Он выскочил следом и окликнул её.

Она тотчас остановилась и всем телом поворотилась к нему. Её лицо оставалось спокойным, только прищурились немного глаза, может быть, для того, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший блеск, сделавший их совершенно зелеными, точно два изумруда открылись ему. Она спросила его по-французски:

– У вас приключилось что-то хорошее?

Он улыбнулся ей, как родной. Он хотел крепко до боли обнять её прямые, чуточку полноватые плечи, жадно прильнуть сухими губами к её длинным сочным ярким губам, до беспамятства насладиться кружащей голову близостью горячего сильного крутобедрого тела и, шалея от собственной откровенности, выложить всё, решительно всё, чтобы с ней разделить свой нынешний мимолетный успех счастливого озарения и хоть один день, один час не испытывать злой тоски одиночества, если не одолеть навсегда, то хоть на несколько шагов отогнать, как отгоняют бродячих собак.

Однако целовать незнакомую женщину не принято в обществе, и не существуют такие слова, какими передаются радости творчества. Он сказал:

– Не пойти ли нам в горы?

Она согласилась, отчего-то опять по-французски:

– С большим удовольствием.

Она была в бледно-зеленом, это он отметил только теперь, в соломенной шляпке, с белым шелковым зонтиком, висевшим на запястье широкой крепкой руки.

Всё это нравилось очень, но ужасно мешал картонный французский язык. По этому языку он угадывал её душевную скованность и досадную отдаленность. В её скованности, в её ранящей его отдаленности слышалась горделивая женская сдержанность, которая привлекала его больше всего, но было неприятно, обидно, что она сдержанна именно с ним, только что совершившим, быть может, невероятное, не подпускает к себе, не доверяет ему, несмотря на откровенное удовольствие видеть его.

А ему в эти последние дни последнего напряжения, казалось, был нужен весь огонь её женского сердца, одинокого, это он уже знал.

Если был в её сердце огонь, поправил он осторожно себя и ради того, последнего напряжения попробовал отбросить застенчивость:

– Простите, Александра Михайловна, моё любопытство…

Она перебила, и вновь по-французски:

– Ваше любопытство понятно.

Он внимательно сбоку поглядел на неё, пытаясь взглядом ей передать, что ему неприятен французский язык:

– Расскажите что-нибудь о себе.

Она прикрыла глаза и ответила по-французски:

– Вы лучше спросите меня, о чем вам хочется знать.

Он не спросил, он лишь ожидал подтверждения:

– Вы вдова.

Она не удивилась его проницательности:

– Вы угадали.

Подтверждение ободрило, подстегнуло, усилило любопытство психолога, и он уверенно продолжал утверждать:

– Из купеческого сословия.

Она подняла брови и протянула:

– О, да.

Он совсем осмелел и сказал:

– Детей у вас нет.

Она чуть примедлила шаг и согласилась, вздохнув, казалось, глубже, чем прежде:

– Нет и детей.

Он угадывал какую-то драму и только не знал, природа ли обрекла эту крепкую женщину на бесплодие, или ребенка у неё отняла слепая судьба. На этот раз он осторожно спросил:

– И не было?

Её лицо на мгновенье застыло. Затем она сказала по-русски, тяжело выдавливая из себя каждый звук:

– Мальчик был.

Запнувшись, страдальчески глядя перед собой, она продолжала уже по-французски:

– Мертвым родился… Больше я не посмела… супруг бывал пьян и груб… Боялась, что снова…

Он прикоснулся к её дрожащей руке:

– Это ужасно… простите меня.

Она посмотрела на него с благодарностью.