Читаем Отпуск полностью

Он с хохотом бултыхнулся в ванну с чистой водой.

Санитар, подскочивший к нему, смотрел на него ошалело.

Он фыркал, плескался в теплой воде, как ребенок.

Санитар на всякий случай держался от него в стороне.

Он поднялся розово-свежим. Хотелось безудержно петь. Он одевался, бессвязно бормоча себе под нос то одно, то другое. Ни одной песни он почему-то не знал наизусть и, не смущаясь, наполовину припоминал, наполовину придумывал сам, а местами просто мычал, дразня себя между мычаньями:

«Статский советник… сорок пять лет… стыдитесь, милостивый государь… ох, постыдитесь…»

Из процедурной он вышел походкой танцующей. Он мычал и мурлыкал дорогой. Он продолжал напевать в обеденной зале в перерывах между блюдами. Отправился напевая гулять. Издали узнал вразвалку шагавшего адмирала и широко махнул ему шляпой.

Адмирал отозвался своей, однако глядел отчего-то сердито.

Иван Александрович без обиды подумал:

«Откровенности вчерашней стыдится…»

Приблизился, широко улыбнулся, подал дружески руку:

– Слыхали, Андрей Иваныч, французский посол покинул Рим. С чего бы так? Ваше мнение как человека военного.

Адмирал так и вспыхнул, язвительно проклял паршивого наглеца, укравшего себе имя Наполеона, без причины наименовав себя Третьим, тогда как, по всей вероятности, папашей его был Дюрок, заодно и Наполеону Первому прохвоста сказал вкупе со всей корсиканской родней и совершенно переменился в манерах, в лице: то и дело крутил перед носом крепко стиснутый костистый кулак, гневно брызгал слюной, словно командуя, раскатывал сиплый от всех ветров голос, а потом стал доверчив и прост, как вчера.

Иван Александрович почти не слушал его и всё улыбался. Ему хорошо было неторопливо шагать тенистой аллеей, размышлять о своем, отвечать на внезапный вопрос первой попавшейся фразой и возвращаться к своим феерически клубившимся мыслям. Только они, разумеется, и были по-настоящему любопытны ему, только они вызывали улыбку, но он нарочно не отпускал от себя адмирала, который не позволял ему волноваться напрасно, не допускал и мысли побежать сию минуту к себе и приняться за прерванный труд. Он знал, что уже нынешний день этого делать было нельзя. Надобно, чтобы мысли его настоялись, как в бочонке вино, а он бы успокоился, отдохнул, сосредоточил себя, иначе растратил бы весь задор в один день, ночью не спал, а утром не смог поднять головы, был бы потерян весь завтрашний день, а он обязан был отдохнуть и на утро приготовить себя, и он шагал с адмиралом, слушал его рассказы о море и думал о женщине, с которой предстояло встретиться завтра.

С трепетом явился он к ней на свидание.

Она предстала совершенно иной, и он растерялся, он не поверил, не принял её. Ему так хотелось удержать тот хотя бы и неопределенный, смутный, но давний, сердцем слышимый образ. Та, иная, больше влекла, больше пленяла его. Та была дерзкой, властолюбивой и страстной. В той словно кипела и билась неукротимая женская мощь. Уж та бы встряхнула Илью!

Однако, взяв в руку перо, он скорей угадал, чем успел подумать словами, что такая, встряхнуть не успев, перепугает Илью, несмелого, робкого, мягкого, и тот не посмеет даже приблизиться к ней, к тому же с таким характером женщина священным долгом почтет перекроить любимого вкривь и вкось по своему капризному разумению, скорей раздавит, сломит, растопчет, чем возродит.

Он видел, что с ней придется расстаться, а душа, любившая именно ту сопротивлялась крутой, неожиданной перемене, а новый образ был к тому же туманен, ещё неопределенней, чем прежний, новый образ ещё надлежало найти, полюбить и создать. А тут иная настигала напасть: обдумывать, дожидаться не было сил, всё спешило, кипело, порывалось вперед, по телу пробегала дрожь нетерпения, и он обмакнул в чернила перо, спеша и волнуясь, начал писать, пока не о ней, но так верил своему вдохновению, что точно брал для начала разгон, чтобы в полную силу вдохновение заработало уже на ходу, он надеялся, что вдохновение выручит в нужный момент, а пока торопливо повествовал, как внезапно переменился Илья:

«Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности…»