Читаем Отпуск полностью

Он поднялся, никогда прежде не слышав этого имени, и подал для пожатия руку, с новым интересом оглядывая несомненного чудака, представшего в этаком виде и называвшего себя адмиралом.

Под его взглядом напыщенность в одно мгновение сползла с лица чудака, растерянно мигнули добрейшие серые глазки, словно чудак провинился и умолял поскорее и непременно простить, не то возьмет да и провалится в тартарары.

Иван Александрович подивился этой, с его стороны как будто ничем не вызванной перемене и бросил на чудака ещё один испытующий взгляд.

Чудак, поглядев с каким-то отчаяньем, виновато поправил себя:

– Панфилов, действительно, однако ж вице-адмирал, не больше того…

Выходило, что все-таки адмирал. Что ж, он улыбнулся с дружеской простотой, оценив по достоинству эту застенчивость, вызванную, должно быть, сознанием невольной ошибки, извиняя его обстоятельствами, подумав о том, что на водах от скуки каких только глупостей не натворишь, надо же куда-нибудь себя деть.

Адмирал поворотился неловко, опустился на скамью тяжело, ткнул руку явным образом мимо кармана и от сознания новой неловкости ещё громче сказал:

– Э, черт!.. Понимаете, никак не привыкну к штатскому платью… устал…

Иван Александрович заверил твердым, решительным тоном, желая избавить от неловкости не то адмирала, не то все-таки чудака:

– Привыкнете, адмирал.

Явно пропустив его слова мимо ушей, отвлеченный чем-то иным, адмирал вырвал наконец из кармана платок, стянул тугую шляпу с абсолютно голого черепа и крепко вытер светлые капельки пота, наподобие бусинок покрывавшие белую кожу, а лицо без шляпы стало наивным, прямодушным, деревенски-простым.

Так они и сидели в тени, поглядывая на горы, оба не представляя себе, с чего начать разговор, о чем говорить.

Он молчал, ожидая разгадки, отчего это вдруг адмирал, если все-таки адмирал, решился к нему подойти, впрочем, угадывая по каким-то невидимым признакам, что руководила им не обыкновенная скука, на водах способная хоть кого извести, однако застенчивый повелитель морей лишь сокрушенно мотал головой да промакивал влажную внутренность шляпы тем же платком.

Пришлось начинать самому, и он выразил черт знает что, то есть обыкновенную в таких обстоятельствах мысль:

– Жарковато…

Адмирал подхватил, точно прыгнул с горы:

– Да, знаете, точно на градусе тропиков… не ожидал!..

Он посоветовал почти по-приятельски:

– Да вы распахните сюртук.

И сам первый раскинул полы пошире, давая понять, что тут не может быть никаких церемоний.

Адмирал покосился, вздохнул тяжело и нерешительно освободил одну пуговицу, вторую, однако остановился на третьей.

Ему положительно нравился этот чудак, однако опять не нашелся, что делать с ним. Он ещё помолчал, надеясь заставить адмирала разговориться и по первым словам угадать человека, хотя человек отчасти был виден без слов: служака, морской офицер, в светском обществе никогда не бывал, неуютно по суше ступать, только не чересчур ли застенчив, все-таки адмирал?..

Однако смущение адмирала скоро прошло, в лице явилась твердость, за ней прямота.

Адмирал, адмирал, сознание власти, привычка командовать, от этой привычки, приобретенной с младших чинов, никуда не уйдешь, а по натуре, должно быть, застенчив и мягок, на море это бывает, на суше почти никогда, привычка командовать на суше нахальней, грубей…

И он сообщил с удовольствием то, что из простой светской вежливости должен был сказать в самый первый момент:

– Рад познакомиться.

Адмирал, уже глядя твердо и прямо, отрапортовал, точно на флагманский мостик вступил, только руки у козырька не держал:

– Искренне сожалею, поверьте чети, что до сей поры не был вам лично представлен. Однако, усердно прочитывая «Морской сборник», да-с, от строки до строки, имел удовольствие прочесть всё, что вы изволили поместить под крышкой сего весьма почтенного и полезного органа. Ваши «Русские в Японии» великолепны, да-с, примите мои поздравления. Я потрясен.

От неожиданности Иван Александрович даже моргнул и не сумел утаить удивления, для автора приличного не совсем, однако ж такого рода похвал он ещё никогда не слыхал:

– Отчего?

Лицо адмирала стало торжественно-грустным:

– Как бы вам объяснить, я говорить не умею-с… В общем, чтобы вам было понятно… Из Севастополя я вышел последним.

Не уловив связи, поощряемый неумеренной похвалой, которая в душу влилась сладкой мутью, он, сбитый с толку, переспросил:

– Вы последним оставили крепость?

Плечи адмирала обмякли, голова опустилась, голос, прерываясь, сипел:

– Да-с, последним, именно так-с… не дай Бог…

Он вдруг ощутил, точно их души поменялись на миг, что адмиралу не по себе исповедоваться постороннему человеку, что воспоминания и без того подавляли его, что нужны время, безлюдье и тишина. Он предложил:

– Пойдемте куда-нибудь.

Адмирал торопливо поднялся, и они в полном молчании двинулись в сторону от городка.

Наконец, ступив на тропинку, бежавшую через безлюдное поле овса, он попросил:

– Расскажите, как это было. В то время я был далеко.