Читаем Отпуск полностью

Перед ним запрокинулась её голова. Он видел белую шею и подбородок, тяжелый, но женственный, и свежий девственный рот, который был приоткрыт, от удивления или от счастья, ему не приходило в голову разбирать.

На третьем круге всё перед ним завертелось, дыхание стало прерывисто-трудным, он остановился внезапно, выпустив талию.

Луиза тоже шаталась и таращила водянистые выпуклые глаза.

Он улыбался и бормотал восхищенно, ловя воздух ртом:

– Вы прелесть, Луиза, вы прелесть!

Луиза зарделась, потупилась, дрожащими пальцами оправила белый передник и словно бы всхлипнувшим порывисто голосом пролепетала:

– Я… мосье…

Он, разумеется, понимал, как всё это глупо, нелепо, даже не совсем хорошо, однако не мог, не хотел, не в силах оказался смирить свое озорство. Из него так и рвался гомерический хохот, но он, натягивая серьезность, придавая голосу страсть, сию же минуту поклялся:

– О, Луиза, я возьму вас в Россию!

Реснички её задрожали, щеки стали пунцовыми. Луиза спросила, прерываясь, застенчиво глядя, чуть слышно:

– Мосье… женат?..

Он уловил, слава Богу, всю опасность, всю трудность момента, и обычная трезвость ума возвратилась к нему. Некрасивую девушку легко оскорбить, за его прекрасное настроение она, может быть, заплатит страданием, а ведь совсем, совсем долговяза, однако женщина остается женщиной и не в такой оболочке, что делать…

Он ответил как можно небрежней

– Ну, разумеется…

Она вздрогнула и опустила глаза:

– Мадам… красива?..

Он тотчас нашел, как исправить оплошность:

– Нет, пожалуй, не очень, но мадам чрезвычайно добра, ей бы хотелось иметь немецкую горничную, такую же славную, Луиза, как вы. Надеюсь, вы подойдете друг другу…

Она чуть сдвинула пушистые бровки, морщинки на лбу углубились, румянец сползал кусками с лица. Она переспросила его:

– Горничную?.. Так… да-а?..

Он дружески ей улыбнулся:

– Ну, разумеется!

Она размышляла, стоя с опущенной головой, шевеля под передником пальцами.

А вихрь вдохновения нес его дальше. Он испытывал дерзкое блаженство психолога, способного заглянуть в самые тайные закоулки души, и, заложив руки за спину, с некоторой строгостью поглядел на неё.

Пусть эта девушка впредь видит в нем только хозяина, покупщика. Так ей станет легче понять, легче смириться с тем, что ошиблась, что слова его приняла так, как ей бы хотелось, а не так, как он их повернул.

Она вдруг спросила, как будто проверяла его:

– Как её имя?

Он ответил без колебаний:

– Её зовут Ольгой.

Она повторила разочарованно:

– Ольга…

Она ещё не поверила, но начинала верить ему, и он угадал, что момент был решительный, тотчас придумал, чем загладить вину, и весело сообщил:

– Мадам станет платить вам сто гульденов.

Луиза всплеснула руками и ахнула:

– Сто… гульденов!..

Он благосклонно, уверенно подтвердил:

– Именно – сто.

Водянистые глаза её сделались синими. Она улыбнулась несмелой, но благодарной улыбкой внезапно упавшего счастья, с открытой чистой любовью, на этот раз с любовью к деньгам, выставляя лошадиные зубы вперед:

– О, мосье, я заслужу, заслужу!

Он был отчасти доволен собой, поскольку расчет подсунуть деньги вместо любви оказался неотразим. Что делать, Луиза, как угадал, была немного корыстна, деньги в её душе были важнее любви. Осуждать её выбор он и не думал. Склонность к деньгам превыше любви, может быть, и была некрасивой, но, без сомнения, правильной для долговязой Луизы с такими зубами, которые напоминали ему ипподром. Они оба знали, что такое сто гульденов, когда в кармане нет ни гроша и, к тому же, ни один мужчина ей не предлагает замужества. Жаль только, что обещанных денег мадам не заплатит. При мысли об этом он покраснел и с чувством затаенной вины взглянул на неё.

Луиза как будто похорошела, осознав наконец, какое богатство ей привалило ни за что ни про что. Глаза её, медленно терявшие синеву, были полуприкрыты, побледневшие губы слегка шевелились, точно она уже прикидывала в уме, куда поместить упавшее с неба богатство, какие проценты оно принесет.

И, тронутый её крохотным счастьем, чувствуя всё острей, как он перед ней виноват, он открыл кошелек и протянул ей десять гульденов, как бы в задаток.

Она застыдилась повнимательней разглядеть, сколько он дал, и, поспешно сложив, сунула бумажку в полукруглый кармашек передника, прошептав:

– Мосье хотел приказать…

Он припомнил не сразу:

– Ах, да, я просил переменить воду в цветах.

Она с готовностью закивала:

– Конечно, конечно, мосье, я уже меняла сегодня, простите меня.

Он вдруг попросил:

– Может быть, и цветы менять почаще, Луиза?

Она схватила вазу с букетом свежих цветов и выбежала стремительно вон.

Иван Александрович мгновенье глядел, как она прикрывала с изумительной аккуратностью дверь, но тотчас забыл про неё.

Рукопись, лежавшая на столе, манила, притягивала его, как магнит. Она давно пожелтела, пожухла, обтрепалась от времени, и новый, только что вписанный лист казался празднично-свежим.

Он разглядывал его с умилением, а те, старые, желтые, почти безобразные вызывали не то виноватый, не то благодарственный трепет.