Читаем Отпуск полностью

Его чуть коробила эта привычная бесцеремонность Александра Васильевича, эта простодушная манера, не здороваясь, не спрося разрешения, вольготно разваливаться в приятельских креслах, эта повадка не то напускной, не то природной наивности, поразительная при слабости характера и изысканной безупречности светских манер, читать у приятелей всё, что ни попадет на глаза, даже интимные письма, оставаясь при этом неболтливым и скромным, в то же время не дозволяя себе иметь крахмальные воротнички одним миллиметром короче или длиннее того, что предуказано модой.

Эту бесцеремонность Иван Александрович тщился не замечать, прощая неприятную слабость близкому человеку, с которым был связан странным взаимным, но безучастным расположением, когда есть понимание, есть сходные общие убеждения, а встречи происходят скорее случайно, большей частью по делу, чем по взаимному влечению родственных душ.

Смущенный внезапной, едва ли заслуженной похвалой, за искренностью её угадывая некий тайный расчет, он особенно отмети эту бесцеремонность и почувствовал себя в своем кабинете чужим.

Бросив кисти, а с ними и занавесь, опершись рукой о перекладину рамы окна, он не находил, что ему делать, уда себя деть, и поглядывал то на призрачный круг, изображавший собой петербургское солнце, которое не имело достаточно силы, чтобы пробиться сквозь ровную белесую мглу, вновь затянувшую небо, то на Дружинина, который перепрыгивал со строки на строку небольшими узкими провалившимися в глазницы глазами, на его изысканно-холеные руки, красиво державшие лист, дрожавший мелко и часто, на его неподвижное смуглое больное лицо, на его неширокий, по-английски повязанный галстук, и с волнением ждал, когда будет вынесен окончательный приговор.

С изящной небрежностью откинув последний листок, Александр Васильевич посмеялся сухим игривым смешком, картинно поднялся, расправляя неширокие плечи, прошел, закинув голову, клонясь всем телом к левому боку, прямо к окну, сделал с чопорной важностью, не меняясь в лице, английское рукопожатие, слабо двинув дряблыми пальцами, и сказал с шутливой, словно бы искренней радостью:

– Здравствуйте, мой друг.

Приподняв брови, наморщив лоб, открыто глядя выпуклыми глазами, Иван Александрович ответил с тем же словно бы радостным шутовством:

– Здравствуйте, мой друг.

Александр Васильевич сделал улыбку, показав ему зубы.

Иван Александрович тоже подвигал губами в ответ.

Тщедушное тело Александра Васильевича казалось чересчур велико для его аккуратной, закинутой назад головы, английская круглая стрижка делала её ещё меньше, лицо оставалось неподвижным, а в щелках припухших от бессонницы век острыми льдинками блестели глаза.

Изящно откинув полу тесного сьюта, держа левую руку в кармане брюк, сверкая белоснежной твердой манжетой, другой рукой слегка касаясь, точно похлопав его по плечу, Александр Васильевич слабым голосом медленно произнес:

– Нынче я завидую вам. Я сам на себя не похож. Этот месяц я сбился с толку и, как оно всегда бывает со мной, чувствуя угрызения и печаль. Работаю мало, худо сплю или, лучше сказать, много валяюсь, ничего не читаю, сам нездоров от простуды и периодических завалов в кишках. Одним словом, дело неладно. Вчера, например, поднялся в одиннадцать, едва присел за статью о Тургеневе, два господина явились по поводу статей для журнала. Затем появился Печаткин. Против прошлогоднего у нас оказывается подписчиков лишних до шестисот. Это недурно, однако болтовня тянулась до двух часов. Затем к Харламовой. С ней беседовал с полчаса. Затем, после долгой езды, у Дюссо обедал с Александрой Петровной, моим новым предметом, вы не знакомы ещё. Затем домой. Переоделся во фрак. Отправился к Блоку и говорил там по делу об Обольянинове. Оттуда к Щербатову. У Щербатова не оказалось приема. Оттуда домой, зайдя по дороге к Владимиру Майкову, который сказал, что вся книжка цензуру прошла. Дома разделся и успел написать полстранички. Что же это за жизнь, смею спросить? Что тут ладного или разумного или хотя бы забавного?

Он мысленно так и присвистнул:

«Экий счастливец! Вольная птица!..»

Александр Васильевич сделал чарующую, надо думать, улыбку:

– А вы молодец. Это кстати, что стали писать. О вашем новом вояже судачит весь город. Все ахают, как это вы с вашей ленью решились сдвинуться с места. Ваш трехлетний круиз не вразумил никого.

Он ответил, поглядывая на эту руку с голубыми прожилками, будто погладившую его:

– В моих очерках я нарочно прикинулся равнодушным флегматиком, они и поверили мне. Я был там художником, они в художнике не задумались поискать человека, забыв, что язык дан, между прочим, и для того, чтобы скрывать свои мысли, а жаль…

Стоя прямо против него, откидываясь всем телом назад, Александр Васильевич изобразил удивление и неторопливо спросил:

– Что жаль?

Помолчал и раздвинул губы в улыбке:

– Жаль, что язык скрывает всё, или жаль, что язык скрывает не всё?