Читаем Отпуск полностью

– Э, брат Ваня, пустое… Артисты, поэты… Адская бедность в деньгах и богатство мечты… Ты погляди-ка, кто нынче славен у нас из поэтов: Карамзин – так действительный статский советник, Дмитриев – так он же министр, Жуковский – так это ж наставник наследника… А Пушкины да Рылеевы – голь перекатная, стихоплеты, посмешища… Ты спервоначалу-то выслужи чин, хоть как бы я, министром-то не всякому на веку предписано стать, а там, коли есть удовольствие, попиши хоть стишками, с чином возможно и это, всё, брат Ваня, дозволяется с чином.

Иван Александрович улыбнулся глазами и с расстановкой сказал:

– Вы меня правильно поняли, любезный Иван Ильич, хотя, если правду сказать, мне спешить некуда. Я, как вам известно, службой живу. Так что это я более так…

И брезгливо стряхнул холеным бледным мизинцем редкие чешуйки серого пепла, случайно упавшие возле владимирской ленты.

Глазунов, морща лоб, сосредоточенно очесывая в густой бороде, нерешительно пробормотал:

– Ясно… Дело хорошее.

А он сидел себе истуканом, глядя в сторону, наслаждаясь сигарой, втихомолку посмеиваясь над своими ухватками, немного совестясь сам себя.

Глазунов расправил усы всей ладонью, нахмурился, пояснил, точно бы рассуждал сам с собой:

– … однако же хлопотливое…

Он затянулся, щурясь от дыма, поотвел плавно сигару, деликатно держа её двумя пальцами, картинно оттопырив три остальных.

Глазунов попробовал нагло взглянуть на него, но тотчас отвел прищуренные глаза, блеснувшие желтым огнем, и закончил свою мысль с заметным усилием:

– … и прибыли может не дать никакой.

Вытянув руку с сигарой, он внимательно изучал завитки синеватого дыма и равнодушно тянул:

– Читатели приняли… очень… недурно…

Глазунов сочувственно и обрадовано повел немного рукой и укоризненно перебил:

– Что ж, читатели… в журналах прочли, во второй-то раз, может, и не станут читать.

Ну, ему и без Глазунова было известно, что нестойкое мнение задыхавшегося в мелких житейских заботах читателя капризно и переменчиво. Глазунов доходил до этого правила безошибочным опытом, снимая вечером кассу, а он мог бы привести в доказательство судьбы многих великих писателей, которых ревниво баловали в начале пути и равнодушно бросали спустя несколько лет, и тех, которых жесточайше бранили всю жизнь, и тех, которых вовсе не замечали до самой их смерти, ужасная участь, всем пишущим вечный урок. Давно проанализировав положение автора и с психологической, и с философской, и с будничной стороны, он меньше всего был склонен считать, чтобы его книга явилась исключением из общего печального правила. Он трезво смотрел на дела своих рук.

Что же оставалось ему?

Оставалось ложью опровергнуть издателя, но он, под натиском грубой необходимости, ещё соглашался на пошлую игру уверток, лукавств, однако лжи себе позволить не мог, не ради чего, никогда.

И почувствовал вдруг, как он слаб перед имеющим власть, прожженным, безнаказанным и потому беззастенчивым вымогателем, который через минуту, благодаря одной удачно брошенной фразе о переменчивых вкусах читателей, посмеет ему предложить по крайней мере на тысячу меньше, чем готов был дать за минуту до этого непоправимого, внезапного и потому пропущенного им поворота торгов. Из-за какой-то мелкой, дурацкой оплошности он упускал эту тысячу, в сущности, упускал потому, что знал слишком много о жизни, о читателях и о книгах и не выучился беззастенчиво лгать.

Он должен был отвоевать свою тысячу. Ради этого стал он опровергать Глазунова, в одного мгновение придумав иную увертку, однако спасительная вера в себя тем умелым ударом противника уже была поколеблена. Ему пришлось слишком долго заниматься сигарой, разглядывать её, вертеть, затягиваться, выпускать через ноздри сладковатый с горечью дым, чтобы восстановить поколебленное равновесие сил.

Наконец он проговорил с чуть приметной заминкой:

– Критика тоже… отозвалась неплохо.

Глазунов рассмеялся довольным, искренним смехом:

– Критика денег не платит, а мне придется платить, да и критика ваша по-настоящему не умеет судить. Нам на критику полагаться нельзя. Убытки одни-с.

Удар был сокрушительным. В защиту недалекой, недобросовестной, всегда поверхностной критики, нередко в его книгах находившей вовсе не то, что он написал, тем более в защиту легкомысленной, убыточной траты чужих, трудом заработанных денег у него не имелось никаких вразумительных доводов. К тому же он знал, что там, где замешаны деньги, самая строгая логика бессильна что-нибудь изменить.

В его открытых глазах плеснулась тоска. Пролетело не больше мгновения, как он почувствовал это, и тотчас опустились воспаленные веки и сделался его обычный скучающий вид. Он все-таки понимал, что и этого мига было довольно, чтобы ещё одна тысяча была утрачена им.

Вытянув широкую мясистую темно-розовую ладонь, Глазунов старательно загибал припухлые пальцы:

– Во-первых и главное, платить надо вам. Во-вторых, надо платить за бумагу. В-третьих, расходы по типографии. В-четвертых, положим на объявления. В-пятых…

Тряхнул шерстистым увесистым кулаком и с ещё большим старанием принялся разгибать: