Читаем Отпечатки полностью

— Не, — сказал Бочка. — Мы кучу ее изведем. Вечером я жарю картошку, так? Ты видел, чтобы кто-нибудь тут не доел свою картошку? Нет, не видел. Мы кучу ее изведем, я тебе говорю, за пару дней. К тому же это разные сорта. Вот «Маррис». «Маррис» отлично подходит для жарки — не разваливается, в отличие от некоторых.

— Ну да… — промямлил Тычок (терпеть это не могу, бля. Когда он на меня технические детали вываливает). — И куда мне ее девать?

— Да просто запихай в угол, а потом… О! Ай-яй-яй! Похоже, к нам гости! Привет, принцесса! Как дела, детка? В порядке? А кто твой хахаль?

— О боже, Бочка, не надо меня смущать, — взвизгнула Мэри-Энн. — У меня нет никакого — фу — хахаля. Это Бенни. Джейми — его па.

— Да? — спросил Бочка. — Еще один член семьи, значит. Добро пожаловать на мою каторгу, Бенни. А это Тычок.

Бенни покраснел, посмотрел в пол, вскинул взгляд, тем самым всех приветствуя, и снова уставился в пол.

— Вот что я тебе скажу, Тычок, — продолжал Бочка (я себя чувствую здесь как король в замке, без шуток: мой оплот, да? Место, которому я, ну — принадлежу). — Думаю, эта парочка голубков…

— Бочка! — заорала Мэри-Энн. — Немедленно прекрати!

— Не суетись, Мэри-Энн, любовь моя. Я просто шучу. Так вот, слышь, что я думаю, Тычок, — я думаю, эти двое не откажутся от хорошей порции шоколада. Что скажете? Да? Хорошо. Еще есть сливочная помадка, если хотите.

— Мм… шоколад — самое то, Бочка. Спасибо, — засмеялась Мэри-Энн. — Я не люблю помадку. А ты любишь помадку, Бенни?

— Гм — не знаю. Не уверен, что я вообще пробовал. А на что похоже? На ириску?

— Мягче, да? — сказал Бочка. — Вот что, Бенни, кореш, — ты пожуй, а потом расскажи Бочке, что думаешь про помадку. Идет?

Мэри-Энн засунула в рот большой кусок шоколада (вообще-то раньше она не любила темный шоколад, но теперь просто обожала. А у Бочки — у него всегда наготове горы; Бочка клал шоколад в свои обалденные соусы, муссы и все такое прочее).

— Вы хорошо себя вели, мальчики? Выучили свои роли? — нахально спросила она у Бочки и Тычка. — Как помадка, Бенни? Терпеть ее не могу.

— Я выучил, — серьезно произнес Тычок. Потому как, да — выучил, если хотите знать. Да, конечно — я в курсах, что в ней всего две строчки, да, я знаю, умники, но это не важно, так мне Тедди сказал, да? Неважно, какой длины роль. Нет. Размер, типа, не имеет значения. Важнее, ну — как же он сказал? Значимость, да, вот оно — значимость для пьесы как ее там. В целом. К тому же прежде меня никогда не просили сыграть в пьесе, так? Еще бы. И я сначала такой: мол, кончай, Тедди, брось трепаться: ты шутишь, наверное, сынок. Но потом Пол, он мне говорит: давай, Тычок, чё ты мнешься, приятель? А? Я же играю. И Бочка — он тоже играет, да? И заметь себе, с Бочкой-то получился типичный характерный кастинг. Он всего лишь повара играет, да? Что ж — ему не придется особо напрягаться, да? А я — шофер, вот я кто. Прекрасно, говорю, — значит, мне дадут прокатиться на «алвисе» старого Джон-Джона, да? А Джон такой: если ты на нее только посмотришь, Пол, я тебе кишки на как их там порву. (Без базара — меня прет от того, как он говорит. На подвязки, во.) Так что смотри, Тычок, старина: я к тому клоню, что у каждого свой кусок, да? Так какого фига ты говоришь «нет»? Мм, начал Тычок: мм, начал он. Ну да. Если так, значит, я тоже в игре, да? Но я тебе скажу прямо и честно, Тедди, ну — не жди, что я на Оскара сыграю, ничё такого. Потому как я тебе говорю, я не Роджер Мур, сечешь?

— Что ж, если честно, Мэри-Энн, — признал Бочка, — я так, блин, занят — ой! Пардон, мой-сеньор и мам-зель, пардон за мой французский. Короче, нет, — у меня тут полно работы — не смейся, Мэри-Энн, ты меня смущаешь. Я правда не вру. Ну, я выучил кусочек, да, выучил — но, я прикидываю, если похлопать крышками кастрюль, они все огрехи прикроют, вроде того. Я на этот счет особо не дергаюсь.

— Мне нравится помадка, — быстро сказал Бенни. Он давным-давно мечтал вставить слово, поскольку стоять столбом и ни словечка не говорить казалось таким глупым — но секунды шли, он все больше из-за этого нервничал, поэтому, когда подошел момент (и это был, вполне возможно, о господи, совершенно неподходящий момент, ну и черт с ним), он просто выпалил первое, что пришло на ум, потому что иначе, ну — он бы молчал до скончания веков.

— Молодец! — одобрил Бочка. — Знаешь, что я тебе скажу, приятель, — у дядюшки Бочки еще много такой осталось. Слышь, Мэри-Энн, дорогая, — отломите-ка себе еще побольше. А что потом? Покажешь Бенни речную сторону? Я прикидываю, ему, Бенни, понравится. Солнце встает, красотища.

— Мм, — согласилась Мэри-Энн. — Да — хорошая мысль. Пойдем, Бенни, — прогуляемся, ага? Твой па нас найдет, когда будет готов, я так думаю. Идем?

И Бенни, захваченный врасплох, пролепетал сквозь помадку:

— Мм. Тдда. Пшшли. Да.

— Свинтус! — засмеялась Мэри-Энн.

— Ай-яй-яй! — сказал Бочка, предостерегающе размахивая деревянной ложкой. — Поосторожнее с ней, Бенни, я тебе говорю, парень. Она уже ведет себя как твоя жена.