Читаем Отпечатки полностью

Я чё хочу сказать-то, ну — типа, чтобы все узнали: вроде как для печати, ага. Для. Первый вечер, да? Я еще ныл тогда, ох ты ж бля, о господи, ныл, да? Я, бляха-муха, нахер не врубаюсь, говорю вам. Так я думал. Думал, друзья плевать на меня хотели, да? Пол с его, бля, цветочками и Бочка, который трещал о своей гребаной подливке или чё это было. Я не врубался, я вот к чему клоню. Теперь, кажись, вроде как врубаюсь. Я, типа, не то чтобы проникся — но, по-мойму, я знаю, откуда что, ну, вроде как, берется, сечете? Хотя я по-прежнему давлю на Поли — я от него не отстаю. Ну так как, Поли, — когда мы займемся делом? И знаете, чё он мне говорит? Он говорит мне: да, Тычок — да-да: скоро займемся, очень скоро, лады? Но между тем, Тычок, говорит он — ты мозгой-то пошевели: мы вообще почему делом занимаемся, а? А я говорю ему: слышь, ты о чем это? Ты что, нарочно меня доводишь? Ты это вообще о чем — зачем мы занимаемся делом? Мы занимаемся делом, сынок, потому что оно для нас — материнская титька, наш кусок хлеба с маслом, и иногда, ага, мы срываем кассу, и тогда на нем еще и икра. Не здоровья ради, да, Пол? Чё на тебя нашло? Я сидел, бля, из-за дела. Почти три года, бля. Ты забыл, да, Поли? Выскочило из головы, а? Потому как я тебя скажу, парень, — у меня из головы ничё не выскочило, не сомневайся. И Пол, он сказал, да, Тычок, да: я тебе о том и толкую. Ты глянь вокруг, сынок. Посмотри, где мы очутились. Это Сладкая жизнь с большой буквы «С», сынок: мы делаем свою часть — не важно — а остальное само устраивается, так? Я тебе вот что говорю, Тычок: да, мы провернем одно дело — кстати, может, нам Джейми пригодится (хотя он, понятно, ни сном ни духом), — но только чтобы не упустить своего. Просто чтобы вроде как хватку не потерять. Потому что впервые. Тычок, — что, ты не врубаешься, да? Впервые в жизни, Тычок, нам это не нужно. У нас есть все, чего мы хотим. И я говорю тебе, кореш, — не знаю, как тебе, но мне. Тычок, мне это нравится. И это у нас должен быть номер один. Вот чё мне Пол сказал. И да, я врубаюсь, конечно, врубаюсь (ну конечно, бля, я врубаюсь: я же не тупой, правда?). Короче, я пока оставил этот разговор.

Нет, блин, послушайте — я так и не рассказал, да? Ась? Про первый вечер, да? Внизу, в столовке. Когда мы закончили с хавчиком, я подваливаю к Джон-Джону, да? И говорю ему, ну — извини, кореш, но ты, по-мойму, обронил. И Джон-Джон, он, типа, смотрит на свой бумажник у меня в руке и мигом давай такой: о, я так тебе обязан, друг, и все в таком роде (ну, вы знаете, как он выражается), а я говорю ему, да ерунда, приятель, — для кого угодно бы сделал, да? Но если честно, стащить у него бумажник было проще простого. Черт, думаю: нам поперло, здесь простофили стадами бродят. Да. Но потом, ну — когда все пожрали, говорю же… ну, не знаю, если честно. Никогда такого прежде не делал, правда. Но я прикинул, что это неправильно, сечете? Ну, я ему бумажник и вернул. А еще я подумал — если совсем уж честно, — что если передумаю, забрать бумажник обратно раз плюнуть: говорю вам, проще, чем отнять конфету у ребенка. Но я не передумал. Неа. Не передумал. Пол — он был очень доволен. Он все видел, да? Всегда все видит. Заметил, как я стащил бумажник. Ничего не сказал. Заметил, как я вернул бумажник. Я рад, сказал, что ты это сделал, Тычок. Потому как если б ты бумажник не вернул, сынок, я бы тебе руку сломал. Мило. Да? А еще кореш. Но да — я въехал, о чем это он, если честно. Ну, я потому-то бумажник и вернул, да? Ну да ладно. Говорю же: в конце концов все обернулось к лучшему. В основном.