Она уходит ради этих троих. И возвращается тоже ради них. Вся ее жизнь, каждый ее поступок, каждое решение, каждая ее жертва – только ради этих троих людей.

На самом деле… четверых.

Прощаться нужно быстро. Это Мама поняла давно. В такие моменты нужно просто развернуться и уйти без оглядки. Иначе… есть шанс вообще никогда не уйти.

Так она сделала и сейчас. Резкий рывок руки – дверь во внешний мир открыта. Из одной Тишины она уходит в другую Тишину. Но там все гораздо опаснее, чем в доме.

В этой Тишине Мама может умереть.

Если это случится, Девочка никогда не получит свои цветные карандаши, Мальчика никто не спасет от приступа видений, а Бабушка окончательно сойдет с ума, вынет беруши и умрет. Попытки уже были. И если бы Мама не оказалась тогда рядом…

Она нужна им, а они нужны ей.

Без них эта жизнь уже не имеет никакого смысла.

Пройдя мимо умирающего огорода, Мама вышла на уже знакомую ей тропу и направилась туда, где кости этого мира еще не прогнили до основания.

Интермедия

Оля Синицына – странный ребенок. Нет, «странный» мягко сказано. Иногда она меня просто пугала. Я не никак не могла понять, что именно в ней меня так отторгает, но это что-то – до безобразия мерзкое, гадкое и гнилое.

Так иногда говорят про людей: человек с гнильцой. И я чувствовала эту гнильцу в Оле Синицыной, но никак не могла разглядеть в ней это более отчетливо. Ее темная тень постоянно маячила где-то поблизости, но вечно ускользала – я не могла за нее ухватиться.

И сегодня, кажется, у меня получилось это сделать.

Оля Синицына вынудила меня позаниматься с ней, повторить Рахманинова… в мой выходной! В день рождения дочери! И зачем я согласилась?! Но я знала… определенно знала, зачем согласилась на этот урок.

– Давай еще раз. С третьей цифры.

Она положила руки на белые клавиши и начала играть. Эта рапсодия на тему Паганини у меня уже в печенках сидит.

Что за ребенок?

Ей только четырнадцать, а она…

– Проклятье!

Заметив ошибку, Оля Синицына резко прервала игру. Ее тельце пошло волной. Детские губы выговорили беззвучное ругательство, и она начала заново.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке!

Она зло на меня взглянула.

Откуда это в ней?

Глядя на эти черные глаза в обрамлении смольных волос, я могу точно сказать, что с этим ребенком точно было не все в порядке.

Ее психическое состояние меня тревожило не на шутку.

– Я буду играть до тех пор, пока не получится! Я должна быть лучшей!

«Я должна быть лучшей» – отчего мне видится в этих словах второй подтекст?

Смотрю на часы – уже половина двенадцатого. В час я обещала мужу быть на нашем полигоне. А в два часа мы должны уже заехать за мамой и детьми, когда у них закончатся уроки в школе.

– Оля, у тебя прекрасно получается, правда.

– Нет! Вы сами знаете, что это не так!

– Оля…

Она ударяет по клавишам и разворачивается на стульчике ко мне.

– Пропустите меня на конкурс. Я должна там быть. Я, а не эта зануда Андреева! Настька Андреева! Черт бы ее побрал!

– Оля.

Я процедила это жестко, стиснув зубы.

– В чем дело? Чем я ее хуже? Я же знаю, что вы хотите отправить на районный конкурс ее, а не меня, так? Я же это точно знаю! Разве нет?! Она будет выступать, а не я! Я тоже хочу! Я ведь знаю, что я не хуже! А даже лучше! Лучше нее! Этой стервы… вы бы знали, какая она двуличная! Перед вами она, конечно, миленькая. Глазки строит. Маленькая проститутка…

– Оля!

Я не выдержала и сорвалась на крик.

– Прошу тебя выбирать пристойные выражения. Ты все-таки говоришь со взрослым человеком. Как тебе не стыдно вообще?

– А что в этом стыдного? Опустить в компост эту заносчивую Настьку мне совсем не стыдно было бы! Она это точно заслужила!

– Заслужила? И чем же, позволь спросить?

Я в гневе сложила руки на груди.

Ох, черт… мне еще никогда не приходилось говорить с детьми в таком тоне. Что на меня нашло? На что этот ребенок меня вынуждает?

– Она фальшивит. Часто фальшивит. Вы не слышите? Я играю каждый день. Каждый день тренируюсь, чтобы попасть на этот районный конкурс. Вы еще не составили списки? Впишите же меня вместо нее! Прошу! Она не достойна этого концерта! Она… просто дурачит всех!

Я обучаю обоих девочек примерно одинаковый срок. Настя Андреева – прилежная ученица. Да, поначалу она фальшивила. Но кто не фальшивит? И в музыке… и в жизни?..

Настя работала над собой долго и упорно, чтобы избавиться от этого недостатка. Сейчас она играет гораздо чище… чище, чем Синицына.

– Оля, я понимаю причину твоего недовольства. Ты тоже хочешь на конкурс, но позволь мне принимать окончательное решение, ладно? Просто трудись. У тебя хорошо получается. Однажды ты тоже…

– Вы меня неправильно поняли.

Что с ее голосом?

Его словно подменили!

Она смотрела на меня, словно дьявол из Ада.

– Что…

Отчего-то мне стало дурно до невозможности. Я видела эту сущность прямо перед собой. Она начала проявлять себя во всей красе. Оля Синицына… не та, за кого себя выдает.

Этот ребенок… мне даже страшно представить, на что она способна, чтобы добиться своего.

– Учитель.