Читаем Открытие природы полностью

Он закупил солидный набор новейших приборов, начиная от телескопов и микроскопов до больших часов с маятником и компасов, в общей сложности сорок две штуки, по отдельности упакованных в прочные, выстланные бархатом ящики, а также склянки для хранения семян и образцов почв, рулоны бумаги, весы, несчетный инвентарь{266}. «Настроение у меня приподнятое, – отметил Гумбольдт в своем дневнике, – как и должно быть, когда начинается большая работа»{267}.

В письмах, написанных накануне отплытия, он объяснял свои намерения. Подобно прежним исследователям, он соберет растения, семена, минералы и животных. Он измерит высоту гор, определит широту и долготу и измерит температуру воды и воздуха. Но истинной целью путешествия, подчеркивал он, было открыть то, как «все силы природы переплетены и сплетены», как взаимосвязана органическая и неорганическая природа{268}. Человек нуждается в стремлении к «добру и величию», писал Гумбольдт в своем последнем письме из Испании, «все остальное зависит от хода событий».

В плавании в направлении тропиков Гумбольдта охватывало все более сильное возбуждение{269}. Они ловили и изучали рыб, медуз, водоросли и птиц. Он испытывал свои приборы, измерял температуру и высоту солнца. Однажды ночью вода, показалось, была в пламени от фосфоресценции. Все море, записал Гумбольдт в дневнике, было как «съедобный раствор, наполненный органическими частицами»{270}. После двухнедельного плавания они сделали недолгую остановку на острове Тенерифе, крупнейшем в архипелаге Канарских островов{271}. Причалили они в густом тумане, но когда он рассеялся, Гумбольдт увидел освещенную солнцем и сверкающую снегом вершину вулкана Пико-дель-Тейде. Он поспешил на нос корабля, чтобы затаив дыхание любоваться оттуда первой горой за пределами Европы, на которую ему предстояло взойти. Их корабль должен был простоять у острова Тенерифе всего пару дней, поэтому времени было в обрез.

Следующим утром Гумбольдт, Бонплан и несколько местных проводников отправились на вулкан без палаток и плащей, только лишь с охапкой «тонких факелов»{272}. В долинах было жарко, но лишь только они приступили к подъему, температура стала быстро падать. На вершине, на высоте более 12 000 футов, дул такой ветер, что трудно было устоять на ногах. Их лица мерзли, но ступни горели от жара, исходящего от горячей земли{273}. Гумбольдт не обращал внимания на боль. По его словам, в воздухе было разлито нечто придававшее ему «волшебную» прозрачность, и это предвещало новые диковины{274}. Он охотно провел бы на вершине гораздо больше времени, но пора было возвращаться на судно.

«Писарро» поднял якорь и продолжил плавание. Гумбольдт был счастлив. Посетовать он мог только на одно: в темноте им не разрешалось зажигать фонари и даже свечи, чтобы не привлечь внимание неприятеля{275}. Для такого человека, как Гумбольдт, нуждавшегося всего в двух-трех часах сна, было пыткой лежать без света, вместо того чтобы читать, препарировать, заниматься научной работой. Чем дальше на юг они плыли, тем короче становились дни, так что вскоре всякая его работа стала прекращаться в 6 часов вечера. Оставалось наблюдать за ночным небом; подобно многим исследователям и морякам, пересекавшим экватор, Гумбольдт восхищался появлением новых звезд – созвездий, присущих небу Южного полушария, еженощно напоминавших путникам, как далеко они забрались. Впервые увидев Южный Крест, Гумбольдт понял, что исполнились мечты его «ранней юности»{276}.

16 июля 1799 г., через 41 день после отплытия из испанской Ла-Коруньи, на горизонте показался берег Новой Андалусии – нынешней Венесуэлы. Их первым видом Нового Света стала сочно-зеленая полоса пальмовых и банановых рощ, тянувшихся вдоль побережья, позади которых Гумбольдт мог различить высокие горы, их отдаленные вершины проглядывали сквозь слои облаков. На милю вглубь берега, окруженный какао (шоколадными деревьями), лежал Кумана – город, основанный испанцами в 1523 г. и почти полностью разрушенный землетрясением в 1797 г., за два года до приезда Гумбольдта{277}. На предстоящие месяцы городу предстояло стать их домом. Небеса радовали прозрачной голубизной, в воздухе не было и намека на туман. Стояла жара, слепило солнце. Едва ступив на берег, Гумбольдт поспешил погрузить термометр в белый песок. «37,7 °C», – записал он в блокноте{278}.

Страницы из испанского паспорта Гумбольдта с подписями нескольких администраторов колоний