— Ну, Вера, как это ты не знаешь, в том подъезде живет, где Галина слепая с кошками. Неужели не знаешь? У нее муж такой толстый, Вася, его, когда они приехали, прозвали «еврей Вася».

— Так он еврей или Вася?

— А тебе что с ним, под хупой стоять?

— Уже и спросить нельзя? Чего ты такая злая? Личная жизнь неустроенная? У меня тоже неустроенная.

— Ты закроешь, наконец, форточку или нет? Видишь, женщина уже вышла, хочет рассказать. Извините, вы Вера?

— Ой, девочки, я до сих пор, как вспомню, вся дрожу. У нас говорили: «Долго рассказывать, да слушать нечего». Сижу я в Шаббат на скамейке. От моего дома ворота видны. Въехал трактор, а на нем — пожилой мужчина, я бы сказала — очень пожилой. Остановил рядом с подъездом, спустился, я заметила, что одет оригинально: в жилетке из овчины, шортах, кепочке, одно колено забинтовано. На поясе аж два пистолета и еще что-то, я не сразу рассмотрела. Обратился ко мне — честно вам скажу, не поняла, на каком языке, — осмотрелся и пошел к сто двадцать восьмому дому, он, вообще-то, незаселенный, кроме тех квартир, куда черные, которые куру раздавали, незаконно вселились. Смотрю, этот мужчина остановился, размотал такой дебелячий кнут, а там на куче песка грелись Галинины кошки. Как, извините, щелкнет по куче — одна кошка по трубе аж на крышу банка взлетела, а он зашел в средний подъезд. Прошло буквально пять минут — посыпались стекла. Я думала, они его убивают. Хочется помочь пожилому человеку, но как я помогу. Вдруг распахнулась дверь, выскочили трое этих, черных, и наперегонки к воротам. За ними инвалид-алкоголик — и он еще, между нами, с Людмилой жил, она его выставила — вывалился, на четвереньках уполз в кусты и спрятался.

Потом вышел молодой мужчина, он у них главный, вроде раввина, но такой худой — за швабру спрячется. Я посмотрела на него, и даже нехорошо стало: идет, плачет и рукой за шею держится. За ним этот старик с кнутом. Взмахнул кнутом — как ударит его по спине, а молодой мужчина вскрикнул, за спину схватился, пробежал несколько шагов — и снова медленно пошел. Я даже встала от ужаса и глаза закрыла — как бы и меня не огрел как свидетеля. Засватана дивка усим гарна. Но он на меня, слава богу, не обратил внимания. Прошли мимо — у молодого мужчины вся шея в крови. Старик опять как размахнется, как ударит его, а тот опять пробежал несколько шагов и тихо пошел. Может быть, я неправильно скажу, но это даже не избиение, а казнь какая-то. Как раз они подошли к воротам, а по верхней дороге возвращались израильтяне из той синагоги. Остановились, и какие они все-таки бессовестные: стоят, смотрят, как у них на глазах буквально убивают человека, — и хоть бы кто слово сказал. Потом старик вернулся, завел свой трактор, но я уже не стала ждать, поднялась домой.

Муж спрашивает: «Что с тобой?» — а я даже рассказать не могу, и у самой слезы на глазах. И знаете, самое страшное, у меня такое чувство, что этот молодой мужчина мог бы убежать, но не хотел. Как будто сам просил этого старика еще его ударить.

48

Саша Боцина первым выскочил за городские ворота и легко понесся в гору, оставив позади Дани и Француза, однако, сообразив, куда они, собственно, бегут, сбавил обороты, дал друзьям лыжню, некоторое время трусил за ними, а потом перешел на шаг и, сделав пару дыхательных упражнений, спрятался за оливковым деревом. Ствол этого дерева был таким толстым, что, если бы товарищи заметили, что Саши с ними больше нет, и оглянулись, они ни за что его не увидели бы.

Саша же прекрасно видел и слышал, как две черные фигуры добежали до полицейского участка и, схватившись за прутья ворот, начали трясти их и что-то кричать. При этом они все время оборачивались. Полицейский в будке долго не открывал, но все же нажал на кнопку. Ворота уползли в сторону. Фигуры съело. Досмотрев это жалкое кино, Саша сел на крышку люка. Счастье спасения заливало его медленно, как сытость.

Саша не боялся старика с кнутом и не злился на него. Он бы этого старика расцеловал: старик ведь их спас. Ну, хлестнул раз кнутом — большое дело. Шапка в квартире осталась — вот это жаль. Теперь не вернешься.

Вокруг шелестел мощный, вынесенный за скобки городских ворот пейзаж Южной Иудеи. Над низкими дубами, над задранными вверх, растопыренными черными ветками смоковниц медленно и низко летели рельефные облака. Склон был многократно сломан булыжными стенами заброшенных террас, что не мешало маленькому стаду коз перетекать его, жуя колючки. Пастух прошел мимо Саши, не взглянув на него прямо (в природе прямой взгляд означает агрессию), но боковым зрением четко оценил Сашино нетипичное местоположение и состояние. На ходу пастух то опирался на палку, то замахивался ею на коз, одет же был интересно — в белую, ниже колен рубаху. Голова его была повязана черно-белым, спадавшим на плечи платком. Платок этот напомнил Саше его собственный белый, в широкую черную полосу шерстяной талит. Только у талита посередине была большая дыра, а по краям кисти. Саша задумался.