Читаем Отец полностью

Перед демобилизацией сам генерал долго и безуспешно пытался уговорить Ави, лучшего в полку командира танка, подписать контракт и остаться хотя бы еще на два года.

Танки влекли Ави так же мало, как трактора, спортивные залы и университетские аудитории. Ави хотел взлететь, а не ползти вверх, как ртутный столбик под мышкой слабо простуженного школьника.

В Нью-Йорке Ави работал в фотомагазине Абермайера, у входа в Северный Парк. В обеденный перерыв он покупал большой гамбургер, пепси и шел загорать. Белую рубашку вешал на куст. Один раз ее подхватило ветром, которому было где разогнаться, и долго тащило по газонам. Ави поймал рубашку на холме, над самым прудом. Поймал и остановился.

У воды широким неплотным кругом стояли афроамериканцы. В центре круга на зеленой траве лежала большая, продернутая красным бежевая циновка. На циновке помещалось светлого дерева кресло с высокой прямой спинкой. Это кресло больше всего поразило Ави: кто-то же тащил его на себе от самого входа в парк, куда доступ машинам был закрыт. В кресле сидел небольшой темный человек, одетый в просторное и белое, в белой шапочке.

Ави видел эту компанию в первый раз. Он знал парковых фриков. В отличие от порядочных людей, фрики приходили сюда регулярно. С двумя Ави даже познакомился, вернее, они познакомились с ним.

Худой ирландец, закутанный в свитера и тряпки, со значком больного СПИДом на груди и парой мохнатых терьеров, причем кобеля звали Леди Бобо, а суку — Элвис, показал Ави вытатуированный на запястье маген-давид.

— У меня был друг еврей, — сказал он. — В восемьдесят втором году он поехал защищать свою страну и не вернулся. В память о нем я вытатуировал знак вашей веры. Наша вера истинна. Ваша вера истинна. Ислам придумали люди.

Сборщик бутылок, вечно пьяный индонезиец в черно-розовой куфии, тоже почувствовал Авину национальность, предложил ему виски и через десять фраз сбился на Сабру и Шатилу.

Но то иностранцы. Местные аутсайдеры были неконтактны. Каждый из них нес свою аккуратно упакованную, социально признанную и оплачиваемую наркоманию, алкоголизм или шизофрению.

У пруда стояли местные. Ави не знал, не отличал никого из них, нет, пожалуй, одна из повернутых к нему спин, в синей, с красными манжетами и поясом ливрее, показалась ему знакомой. Да, этот парень часами учился у входа в парк играть на саксофоне. Судя по стоявшей на асфальте перед ним жестянке, прохожие должны были платить ему стипендию.

Темный человек в центре круга дважды двинул в воздухе деревянным жезлом. От круга отделились двое. Ави наконец вдел руки в рукава пойманной рубашки. Двое отделились от круга, приблизились к сидящему в кресле и, потрясая руками, заговорили одновременно, из-за чего Ави не мог понять даже того немногого, что до него долетало. Человек в кресле несколько минут, не прерывая, слушал тяжущихся, а потом движением жезла вернул одного из них в круг.

Другой медленно снял рубашку и лег на траву лицом вниз. Стоявшие сомкнулись. Подавляя неамериканское желание вмешаться, Ави слушал удары по телу и голос, гнусаво считавший: «…Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…»

Счет кончился на сорока.

Назавтра Ави подошел к саксофонисту в ливрее и спросил:

— За что били этого парня вчера, в парке?

— Он согрешил. Первосвященник велел дать ему сорок палок, — неожиданно спокойно ответил саксофонист.

— Почему сорок?

— Так написано в святой Библии.

— Он что, и повесить может?

— Не может. Может сжечь расплавленным оловом, а повесить не может. В святой Библии нет такого наказания.

В тот же день Ави попросил у Абермайера почитать что-нибудь об иудаизме. Абермайер принес «Хасидские рассказы» Бубера. Рассказы о хасидских Ребе очень понравились Ави. Вот где, оказывается, власть и сила. Хасидские Ребе являлись царями, пророками и первосвященниками одновременно. У них были слуги, придворные музыканты и шуты. Все граждане их царств, от водовозов до богатых купцов, считали за честь платить им дань. Правда, эти Ребе умели читать мысли, предсказывать будущее, мгновенно покрывать огромные расстояния, они владели языком растений, зверей и птиц, но для способного человека все это сегодня не составляет большого труда.

Понравилось Ави и то, что Ребе было много (и, судя по рассказам Абермайера, не стало меньше). Умный человек открывает обувной магазин только на той улице, где уже есть не меньше пяти обувных магазинов.

Подготовка, конечно, требовалась. Хасидские раввины, кроме всего прочего, славились как великие знатоки Торы. Ави знал, что Тору учат в ешиве. Дядя Абермайера был каменским хасидом. Их ешива с большим портретом Ребе над входом располагалась недалеко от магазина, на углу 77-й стрит и Хадсон-авеню.