Читаем Отдаешь навсегда полностью

— Пошли. Днем раньше, днем позже, какая разница… Я распрощался со своими хозяевами и ушел. А что еще оставалось делать? Ждать, пока приедет тот человек с семьей?

Возле почтамта я свернул к общежитию. Хочешь, не хочешь, а коль нужда приперла, поживу пока, ничего не случится. Но Андрей меня и слушать не захотел.

— Не выдумывай, — буркнул он. — У нас тебе будет лучше. Не бойся, Тамара еще одну занавеску повесит.

Тамара действительно повесила еще одну ситцевую занавеску, отгородив диван, на котором я спал, а поскольку лежала эта занавеска в комоде готовой, даже веревочка была втянута, я понял, что это ей и вправду «не впервой».

— Что ты, Саша, — добродушно усмехнулась она, взбивая мне одну из своих бесчисленных подушек, когда я начал смущенно лепетать, что, мол, это Андрей виноват, я прекрасно пожил бы и в общежитии, стоило ли их стеснять. — Он бы тебя на горбу притащил, а никуда не пустил бы. У нас, когда Андрей на машине работал, каждую зиму все проезжие шоферы ночевали, междугородники. Летом-то они в кабинах приспосабливаются, а зимой в машине холодно, в гостиницу не устроишься… Вот и идут к нам.

Многих мы даже в лицо не знали, по нюху они наш дом угадывали, что ли? — Тамара засмеялась и пошла к плите, на которой уже вкусно скворчело сало. — Поверишь, вернулась как-то домой — хоть ты караул кричи! Один на диване, один на раскладушке, двое прямо на полу. Спасибо, хоть нашу кровать не заняли. У меня дети больные, а они храпят, как иерихонские трубы…

— Точно, — захохотал Андрей, — знатные храпуны попались. Все четверо. Целый симфонический концерт устроили. А вообще-то мировецкие ребята… Ладно, отставить воспоминания, давайте ужинать.

Недели через две Костя Малышев устроил меня у своей тетки, Клавдии Францевны. Там я и осел.

Клавдия Францевна была бойкой, суетливой женщиной с хитрыми черными глазками, носом картофелиной и двумя плотными рядами золотых зубов… Она очень гордилась своими зубами. По-моему, Клавдия Францевна даже спала с открытым ртом, потому что днем не закрывала его ни на минуту. Зубы были добротными и надежными, ими можно было перегрызть, наверно, проволоку. Не завидую я тому, кто попадется на эти зубы!

У Клавдии Францевны был большой деревянный дом на осыпающемся высоком фундаменте, разгороженный на три квартиры с отдельными входами. В первой, окнами на юго-запад, две комнаты и кухня, жила она сама с дочерью Валец, медлительной, будто вечно заспанной девушкой. Я долго не мог сообразить, сколько Вале лет — семнадцать или двадцать семь? Оказалось, что она с сорок первого. Вторую квартиру- две комнаты с кухней — хозяйка сдавала в основном демобилизованным офицерам с семьями; им нужны были метры, чтоб прописаться и получить жилье, и они платили за эти метры бешеные деньги, передавая квартиру через три-четыре месяца друзьям, как эстафетную палочку. Третью, десятиметровую комнатку с узким коридорчиком, в котором стоял кухонный столик и керогаз, а на стене висел желтый умывальник, снимал я.

Комната была так себе: темная, с небольшим окном на северо-восток и сырая, с желтовато-коричневыми разводами на потолке. Эти разводы делали потолок похожим на географическую карту, при некоторой фантазии на ней можно было отыскать Европу, обе Америки, Австралию и даже море Лаптевых. Дело в том, что Клавдия Францевна уже давно не ремонтировала дом, дожидаясь сноса, — он оказался в центре района новой застройки, и пятиэтажные дома уже подступали к нему со всех сторон. При таких обстоятельствах смешно было бы тратиться на ремонт; моя хозяйка скорее дала бы себе вырвать два или три своих великолепных золотых зуба, чем купить хоть два или три листа жести и залатать крышу.

Андрей долго ворчал, что я сюда пошел, но меня соблазнил отдельный ход — сам себе хозяин! — удобное расположение: до университета рукой подать, не надо давитья в автобусах и трамваях, и сравнительно недорогая плата.

При доме был старый запущенный сад, обнесенный высоким забором, — десяток дуплистых яблонь и груша, у нее уже начала сохнуть верхушка; вся земля между деревьями до последнего вершка была засеяна цветами. По утрам цветы дымились от росы.

Платил я за комнату сто пятьдесят рублей, а потом — пятнадцать, почти половину своей стипендии (со второго семестра получал повышенную). Кое-что подрабатывал перепиской на машинке: еще году в пятьдесят шестом в горкоме списали старенькую, расхлябанную немецкую машинку «Мерседес» с развернутой кареткой; Геннадий Иванович забрал ее, отремонтировал и подарил мне. Ребята с «Красного металлиста» сделали по моим рисункам и размерам два крючка с кольцами, чтоб их можно было надевать на культи, и резиновыми нашлепками-наконечниками, и я сам не заметил, как научился барабанить этими крючками по клавиатуре, словно пулемет.