Читаем Отчаяние полностью

– Не все позволят своим детям изучать социобиологию; даже у вас наверняка сыщутся культурные и религиозные фундаменталисты, которым это покажется опасным. И как насчет взрослых переселенцев? Если человек приезжает сюда в двадцать, он проживет на острове еще лет шестьдесят. Достаточно, чтобы растерять идеализм. Вы правда думаете, что все не рухнет, когда первое поколение станет старше и циничнее?

Манро улыбнулся.

– Не все ли равно, что я думаю? Если вам так важно, походите по острову, поговорите с людьми, придите к своему мнению.

– Вы правы.

Впрочем, я приехал сюда не бродить по острову и не определять его политическое будущее. Я взглянул на часы; начало второго. Я встал.

Манро сказал:

– Сейчас происходит кое-что небезынтересное. Возможно, вам даже захочется поучаствовать. Вы спешите?

Я замялся.

– Смотря о чем речь.

– Думаю, это можно назвать церемонией для новичков.

Я не проявил энтузиазма; Манро рассмеялся.

– Никаких гимнов, присяг, золоченых свитков. И это совсем не обязательно – просто у новоприбывших сложился такой обычай. Впрочем, туристам тоже не возбраняется.

– Вы объясните или я должен догадаться?

– Могу сказать, что это называется подземным погружением. Однако, чтобы понять, надо увидеть своими глазами.

Манро сложил мольберт и пошел вместе со мной; мне показалось, что он втайне гордится ролью старожила-экскурсовода. Мы стояли на ветерке в открытых дверях трамвая, едущего по северному лучу острова. Дорога впереди еле угадывалась – две параллельные траншеи в рифовом известняке и присыпанная меловой пылью серая лента сверхпроводника.

Километров через пятьдесят вагон опустел, остались мы одни. Я спросил:

– Кто все это оплачивает?

– Частично – пассажиры, когда покупают билеты. Остальное вносят синдикаты.

– А что случится, если синдикат решит не платить? Пожить за чужой счет?

– Об этом станет известно.

– Ладно, а если он действительно не способен платить? Обеднел?

– Сведения о финансовом состоянии синдикатов открыты. Дело совершенно добровольное, но, начни кто-нибудь разводить секреты, он не встретил бы понимания. Каждый в Безгосударстве может взять ноутпад и узнать, что, скажем, все богатство на острове сосредоточилось в руках одного синдиката, или вывозится за границу, или еще что. И действовать по своему усмотрению.

Мы выехали из застроенного центра. Вдоль трамвайной линии все реже попадались фабрики и склады, по обе стороны лежала бугристая известняковая равнина, расцвеченная всеми оттенками, которые я видел в городе. Рисунок складывался из отдельных пятен, определяемых преобладанием того или иного подвида литофильных бактерий. Здесь, впрочем, известняк не добывают; в центральных частях острова он слишком сухой, уплотненный и массивный. Ближе к берегу порода более пориста и насыщена водой, богатой растворенным кальцием и биоинженерными организмами-рифостроителями. Трамвайные пути не тянутся до побережья, поскольку там известняк не выдержал бы веса вагонов.

Я вызвал Очевидца и стал снимать; такими темпами я наберу больше путевого метража, чем документального, но уж очень велик соблазн.

Я спросил:

– Вы правда приехали сюда из интереса?

Манро покачал головой.

– Не совсем. Я сбежал.

– От чего?

– От шума. От восхвалений. От «профессиональных австралийцев».

– Ясно.

Я впервые услышал этот термин, когда изучал историю: так называют кинорежиссеров семидесятых – восьмидесятых годов двадцатого века. Как написал один исследователь: «У них не было ни одной отличительной черты, кроме их национальности; им было нечего сказать, нечего выразить, кроме как тиражировать ксенофобский словарь избитых национальных мифов, объявляя при этом, что они „описывают национальный характер" и что в них „страна обрела голос"». Такая оценка казалась мне слишком суровой, пока я не посмотрел фильмы. По большей части это оказались дебильные мелодрамы из сельской жизни или слезливые военные истории. Апогеем идиотизма была комедия, в которой Эйнштейн изображался сыном австралийского фермера, который «расщепляет атомы пива» и влюбляется в Марию Кюри.

Я сказал:

– Мне всегда казалось, что визуальное искусство давно выросло из этой чепухи. Особенно ваше.

Манро скривился.

– Я не про искусство. Я про всю доминирующую культуру.

– Бросьте! Нет больше никакой доминирующей культуры. Фильтр мощнее вещателя.

По крайней мере так похваляются сети. Я по-прежнему не вполне верил этому утверждению.

Манро так точно не верил.

– Очень по-дзенски. Попытайтесь вывезти австралийское биотехнологическое оборудование в Безгосударство – и вскоре узнаете, кто у вас заправляет.

Я не нашелся что ответить.

Он заговорил: