Читаем От Данте к Альберти полностью

Проповедь сословного характера богатства не являлась случайной. Религиозная доктрина имела целью увековечить ту общественную пирамиду, вершину которой составлял класс светских и церковных феодалов. Одним из аргументов в пользу ее незыблемости была ссылка на метафору, приписывавшуюся апостолу Павлу: согласно воле боязней общество уподоблено человеческому телу и отдельные социальные группы — разным телесным органам, выполняющим различные функции: крестьянам надлежит трудиться, чтобы производить все, необходимое для жизни, дворянам — воевать, дабы защищать общество, а духовным лицам — молиться во имя спасения людей.

Слой горожан занял в этой феодальной структуре подчиненное место как часть третьего, низшего, сословия. Рыцарская доблесть ценилась несравненно выше добродетелей скромного и трудолюбивого ремесленника. Каждому, таким образом, предназначалось особое место, и попытка изменить свое положение, перешагнуть через жесткие границы, отделявшие третье, податное, сословие от высших, рассматривалась церковью как нарушение порядка, установленного божественным провидением. Каждый индивид должен руководствоваться нормами поведения, обусловленными его положением. «То, что подобает и пристойно одному, является порочным для другого», — говорил проповедник XV в. Бернардино Сьенский.

В период расцвета феодализма сословная иерархия оставалась незыблемой, ибо опа соответствовала уровню развития общества. Более того, в рамках каждого сословия существовал ряд обособленных мирков, порожденных самой спецификой феодального строя. Такими мирками были крестьянские общины, ремесленные цехи, купеческие гильдии, корпорации врачей, аптекарей, нотариусов и пр.

В рамках третьего, сословия могучим стимулом, толкавшим людей одного статуса, одного занятия к сплочению, была ограниченность экономических возможностей, трудности существования. Происхождение, как правило, предопределяло выбор занятия, основное направление жизненного пути человека. Человек вступал на жизненное поприще уже в качестве члена определенной группы. Таким образом, его судьба гораздо больше зависела от внешних обстоятельств, чем от него самого, от его личных качеств. Повседневная практическая деятельность горожанина, причем не только производственная, но и его быт, регламентировалась мелочными уставами и неписаными нормами. Каралось любое отклонение от стереотипа поведения. Сама система взглядов человека, отношение к разным этическим категориям, «его духовная жизнь находились под бдительным контролем не только церкви, но и той социальной группы, к которой он принадлежал (хотя и неправомерно говорить о полном поглощении индивида обществом). «Корпоративность общественной жизни в средневековой Европе препятствовала развитию человеческой индивидуальности, сковывая ее инициативу, лишая ее возможности искать новых путей жизни, подчиняя сознание единицы коллективному сознанию группы»^{13}.

В Италии в силу ее социальных и экономических особенностей светские черты в идеологии издавна были выражены сильнее, чем в других регионах Европы. В стране, где феодализм коренным образом трансформировался в результате усиления городов и подчинения им феодальной знати, горожане почувствовали себя хозяевами жизни, а не приниженным сословием. В сущности господство традиции, авторитета, догмы никогда не ощущалось итальянскими горожанами в такой степени, как в других европейских странах. Бурная жизнь итальянского города, происходившие в нем экономические и социальные перемены уже в XI–XIII вв. ослабляли, а затем разрывали узкие рамки сословий и внутрисословных корпоративных объединений, постепенно освобождали людей от бесчисленных ограничений и запретов, сковывавших их в предыдущую эпоху. Для горожанина становилось неприемлемым пассивное следование по традиционному пути, унаследованному от предков. Кругозор итальянцев, связанных в XIV–XV вв. интенсивной деятельностью со многими странами мира, еще более расширяется. Их жизненная практика вступает в непримиримое противоречие с идеологией аскетизма вообще, со средневековой концепцией богатства, исходящей из представления, что накопление средств является занятием, недостойным доброго христианина, в частности. Флорентийский купец среднего достатка Паоло да Чертальдо, написавший в 60-х годах XIV в. «Книгу о добрых обычаях», наставляет деловых людей: «Непрестанно прилагай всяческие старания и стремись к наживе и не говори: если я сегодня и обретаюсь в этом мире, меня не будет здесь завтра, и я не хочу оставить после себя большое состояние, потому что у меня нет детей, мои родители не питают ко мне любви и они [по своей натуре] таковы, что, ежели я оставлю им целый город, они за короткое время расточат, изничтожат и промотают его. Ибо ты не знаешь, долго ли будешь жить, и не ведаешь своей судьбы. В самом деле, я видел, как прославленные короли, знатные сеньоры, богатые горожане и купцы еще при жизни теряли свое имущество и жили в нужде»^{14}.