Читаем От Балаклавы к Инкерману полностью

Уже никто не тешил себя надеждами, что все закончится быстро, а «увядший» после победной Альмы девиз «Севастополь — за неделю» выглядел совсем уж издевательски. Всегда оптимистичный командир 4-го легкого драгунского полка Педжет вдруг начинает говорить о разочаровании: «…Слишком холодно даже для того, чтобы писать письма. Держать ручку в толстых перчатках очень неудобно. Мы все находимся в полном неведении в отношении дальнейших событий. Каждый день слышим, что наступление начнется завтра».^{47}

Майор Кармайкл из Дербиширского полка, правда, тоже сохраняя остатки былого оптимизма, констатировал: то, что ждет их впереди, уже «…не будет быстрым и легким делом, ожидавшимся столь малохлопотным».^{48}

Другой майор, только французский, командир батальона пеших егерей Монтодон, также в раздумьях. Он, как и другие офицеры, не знает, чего ждать дальше: «…придется нам оплакивать новые катастрофы или услышать приказ о штурме…».^{49}

Храбрый командир 2-го полка зуавов полковник Клер пишет во Францию, что момент, выгодный для взятия Севастополя, был упущен еще в конце сентября, когда войска находились в состоянии эмоционального подъема после победы на Альме.^{50}

Эти трое не одиноки. И во Франции, и в Крыму все популярнее мнение, что будь жив Сент-Арно, Севастополь давно бы уже пал, а нынешнее командование страдает хронической нерешительностью.^{51}

Приуныли все и серьезно. Если прежде говорили, что осада займет от восьми часов до трех дней, то теперь в офицерских кругах обсуждали не то, как скоро возьмут город, а то, как скоро им удастся вернуться домой, если они его не возьмут. Морские офицеры, принявшие и выигравшие пари у тех, кто обещал взять город в течение суток, предлагали новые пари, продлив срок овладения городом до одного месяца.^{52} Наивные, они даже не могли предполагать, что их круиз в Крым затянется больше чем на год, а многие уже никогда не вернутся обратно.

Всегда жизнерадостный ирландец журналист Рассел писал в своем дневнике из Крыма: «Мы все начали уставать от беспрерывного буханья, от которого было очень много шума и очень мало результата, кроме, разумеется, перевода пороха. Штатская братия, сопровождавшая армию, пришла в уныние. Но, как говорится, Рим не сразу строился, и Севастополь нельзя было покорить за неделю. Когда мы открывали кампанию, он виделся нам некоей гипсовой декорацией, которая, словно стены Иерихона, обрушится от одного только грома наших пушек. Пришедшая из Англии «новость» о взятии Севастополя вызвала на позициях лишь досаду и горькие насмешки. Армия была в возмущении. Все понимали, что взятие если когда-то и состоится, то отнюдь не будет иметь того радужного вида, какой придали ему тыловые фантазеры. Опасались и того, что альминские лавры увянут в свете вымышленной победы. Осмелюсь утверждать, что на родине плохо представляли себе и нас, и наше положение»,^{53}

Бахвальства о набитой русскому медведю морде прекратились. Вспоминали их разве что с плохо скрытым стыдом. Зато в союзном лагере часто стала звучать фамилия Тотлебена с упоминанием его не иначе как гения фортификации.^{54}

Обострились проблемы, ранее на фоне потока победных реляций бывшие не столь заметными. Англичане обвиняли в проблемах французов, те, в свою очередь, в долгу не оставались. В первую очередь это касалось взаимного доверия. Раглан, и без того недолюбливавший союзников, понимавший их вину в неудаче бомбардирования, отныне испытывал постоянное чувство беспокойства по поводу их надежности.^{55}

В свою очередь, французы, помнившие, как застряли англичане на Альме, не столь откровенно, но платили «братьям по оружию» той же монетой: «…союзники со вчерашнего дня, а враги вечные», — говорили офицеры.^{56}

Сардинский лейтенант Говоне, околачивавшийся при союзном штабе и уже скоро от скуки сходивший в атаку вместе с несчастной Легкой бригадой, писал о взаимоотношениях в лагерях контингентов:

«Никакого сотрудничества и единства не существует ни между посланниками, ни между руководителями… Главное преимущество английской армии — стойкость, но она сама признает, что значительно хуже французской в военном искусстве. Наоборот, французы поражают англичан своим запалом, и хотя они не отличаются пассивной стойкостью, однако компенсируют ее удивительным умением…».^{57}

Французы лишний раз убедились, что англичане, будучи в бою стойкими и надежными бойцами, вне боя превращались в совершенно беспомощных людей, которые с трудом могли обустроить свой быт. Камил Руссе приводит как пример удивление французов, что английские солдаты, получая мясную порцию большую, чем французские, умудрялись голодать. Привыкшие к сносным условиям службы в колониях, британские пехотинцы оказались совершенно неготовыми к условиям большой войны.^{58}