Читаем От Балаклавы к Инкерману полностью

В первом случае в Крыму за год войны можно было найти немало канав, где набили британских солдат не меньше, чем во время кавалерийской атаки под Балаклавой, но сделав это гораздо прозаичнее, можно сказать, буднично-профессионально. Но никто же не называет ров перед 3-м бастионом «ямой смерти», а ведь он это имя заслужил больше, чем воспетая высокими поэтическими строками долина у подножия Федюхиных высот.

А пространство перед батареей на Альме, усеянное телами в красных мундирах? Да и вообще, когда наши английские коллеги, стоя на Сапун-горе, с надрывом простирая руки в сторону Балаклавской долины, провозглашают, что находятся в самом трагическом месте британской истории, то хочется порекомендовать им почаще в Сингапур ездить. Да и само Балаклавское сражение, которое в 2013 г. британский военный журнал “Soldier” отнес к числу 20 наиболее выдающихся битв в истории страны, на фоне остальных событий (к примеру, Ватерлоо, Сомма, Эль-Аламейн и т.д.)^{7} выглядит как-то неубедительно. Вот что касается жертвенности, то лично мне больше по душе атака польских улан под Сомосьеррой.[2] Там и мысль, и цель, и доблесть более пропорционально замешаны.^{8}

А уж с атакой австрийских улан под Кустоцей, про которую мы коротко ниже еще скажем, и сравнивать не хочется. В ней отчаянная храбрость и не меньшее самопожертвование были все-таки основаны на хоть каком-то трезвом расчете. Потому результат не сравним даже близко с итогами отчаянного безумства Легкой бригады под Балаклавой.[3]

История знает атаки, произведенные на пределе человеческой храбрости, упорства и мужества ее участников. Они не только под Балаклавой случались. Была Атака Пикетта[4] в Гражданской войне в США. Наше родное военное наследие не сиротствует в этой достойной компании: русская пехота тоже вошла в историю своей «атакой мертвецов» у крепости Осовец как наиболее яркий эпизод верности присяге и приказу и презрения к смерти.[5] Об атаке Галицкого полка при Черной речке мы еще расскажем, когда речь дойдет до Чернореченского сражения. Даже австралийцы «боевым сумасшествием» отметились, когда 7 августа 1915 г. атаковали турецкие окопы на высоте Бэйби у Галлиполи.[6]

Что касается эпоса про «британского льва», то он недаром, «…оскалясь короной, вздымает… вой».^{9} Русский медведь в начальной фазе Инкерманского сражения настолько основательно потрепал загривок символа империи, что если бы не примчавшийся на шум затянувшейся драки галльский петух, неизвестно, как бы все это дело кончилось.

Сами эти сражения, особенно Балаклавское, разобраны исследователями буквально поминутно и до квадратного метра.^{10} Атака Легкой бригады в «английской версии» прекрасно представлена в юбилейном выпуске журнала «Родина» А. Васильевым,^{11} лучше него это пока еще никто не сделал, и повторять им сказанное нам не следует. Если нужно узнать ее еще подробнее, то, пожалуйста, читайте Адкина,^{12} Молло^{13} и не только их, конечно. Военно-историческая библиография настолько переполнена описаниями этого события, что вновь говорить о нем просто скучно.

К счастью, еще есть исключения. Я благодарен за информационную поддержку Геннадию Мешковскому, человеку, фанатично увлеченному историей Балаклавского сражения, и Олегу Ананьину, прекрасному знатоку кавалерии Российской императорской армии периода Крымской войны. Их исследования совершенно иначе, чем мы привыкли слышать, показывают события, а документальная база не позволяет усомниться в правильности выводов.

Сейчас же мы постараемся раздвинуть рамки Балаклавского сражения, посмотреть на те события, которые до этого казались незначительными, а на деле определили его итоги и значение. В любом случае масштаб этой книги слишком мал, чтобы вместить в себя исследование в полном объеме и, я думаю, в ближайшем будущем мы еще к нему вернемся.

Что касается Инкермана, то тут никто лучше не описал происходившее, чем генерал Богданович.^{14} «Англоязычный» Инкерман прекрасно представлен в британской военно-исторической литературе (например, Кармайкл, Перси^{15} и др.), но тут можно легко попасться «на крючок» категоричной односторонности взгляда, вообще характерного для английской историографии.