Читаем Острые полностью

А Москва стояла. Почти такая же. Мироздание на поверку оказалось твердющим и уползающим фундаментом под земную кору – ничего не изменилось, не шелохнулось. Флажок на посольстве треплется во все стороны, а флагшток торчит вверх и не качается. Плитку каждый год заново кладут, вон как перекопали, а улица одна и та же. Красный кирпич – ну вот сколько лет кирпичу? Говорят, в Свиристелева лежал какой-то знаменитый и насквозь больной драматург еще в конце девятнадцатого века – это сколько, лет сто с чем-то? Вот столько и есть, и кирпич тарабанит всякий снегоград, и температура вверх-вниз, и пули, наверное, тоже летели, потому что в какое историческое здание не летели пули. И ничего. И ничего страшного.

И конечно, надо же было не проверить адрес и автоматом вызвать такси на работу.

– Спасибо, до свидания, – Гранкин сомнамбулически попрощался с водителем, даже не рассмотрев его лица.

Владимир, или Алексей, или Фарход, или Бехруз сидел в машине скорее номинально, без реального ощущения человека. Пять звездочек за отсутствие.

Клиника существовала в одном из тех московских дворов, где никогда ничего не происходит, и лет сто с хвостиком ничего не происходило. Время навело только спешную поверхностную уборку – стеклопакеты пластиковые, которые ни с чем не сочетаются, фонари новые, что по всему городу натыкали без разбора, заплаточно налитый асфальт. Даже главную дверь не тронули, не превратили в больнично-стеклянную или бункерную, оставили комически огромные деревянные ворота. Гранкин подергал. Открыто.

Потолки в Свиристелева всегда были ненормально высокими – под такими ходишь и чувствуешь себя маленьким, – и даже при включенных лампах весь свет оставался вверху, а к полу осадком садился мрак. Сейчас, когда горели только типовые фонари с улицы, паркета было вовсе не рассмотреть и ноги тонули в пустоте. Идти было тяжело и вязко, а звуки шагов смазывались в невнятный шорох и сливались со звуками стен.

Гранкин замечал на дежурствах – в старом здании каждый шумок распространялся эхом, а шумков было много: что-то поскрипывало, что-то свистело, что-то капало. Казалось, что стены шепчут, и каждый ординатор в первые два месяца был почти уверен, что сходит с ума. Появлялось стойкое ощущение, что шепот вот-вот вылупится в полноценный шизофренический голос, вот-вот, да все никак. Гранкин шел и вслушивался, но клиника говорила на неизвестном языке.

Не было никого: ни пациентов, ни врачей с медсестрами, ни даже какого-нибудь охранника, только гулкие призвуки и шершавый запах пыли. А Гранкин шел – коридорами и лестничными пролетами на второй этаж в левое крыло, мимо распахнутых и пустых палат со свежезастеленными койками. И дальше, знакомой дорогой. Дверь в кабинет Сергея Викторовича была закрыта и светилась щелями.

Гранкин постучал. Открыли. Сначала показалось, будто никого с той стороны не было.

– Сергей Викторович?

– Я за него.

Он тушил сигарету о наружную часть подо-конника, наполовину вывалившись на улицу, и сначала Гранкин увидел только мятую спину и сальную голову. Обернулся – человек непонятного возраста, с неделю не бритый, кожа шелушится, губы в корочках. Брови кривые, очки мутные. Яркие, но притопленные в череп глаза. Гранкин знал, что незнакомец осматривает его так же – по психиатрической привычке первым делом в анамнезе описывают внешний вид. Осматривает и видит то же самое.

– Здравствуйте, – сказал Гранкин с батарейного короба Гранкину из дверного проема. – А мы вас ждали. Ну же, проходите.

Гранкин сел в кресло Сергея Викторовича, а тот, Второй, так и остался сидеть у окна. За его спиной чернел прямоугольный провал улицы, как бархатно обитый гроб. Прохладно и ласково дуло.

– Плохо выглядите, – заметил Гранкин.

– Вы так же, – ответил Второй, закрыто улыбнувшись. Это была его мимика для пациентов, мягкая и неяркая. – Ну рассказывайте, что у вас случилось?

По ту сторону Гранкину раньше бывать не приходилось, и он чувствовал себя как в военкомате – полуголым и заранее во всем виноватым.

– В общем ничего.

– Как, совсем ничего?

– Ага. Даже не знаю, зачем пришел.

– И все-таки, просто так обычно таблетки не глотают. Может, есть что-то, что вас тревожит?

Гранкина тревожило, но уже бледно и далеко, будто не с ним. Будто это все со Вторым происходило, это Второй улыбался пациентам с ощущением, будто кишки выворачивает через щели между зубов, это Второй все никак не мог нащупать, где кончается горе и начинается цинизм, это Второй так старался, чтобы его любили, что сам любить потихоньку разучивался.