Читаем Острые полностью

Они с Мишей принялись есть. Делать вид, что едят: ножи вхолостую елозили по пластику, а вилки накалывали воздух. Затем Миша жевал собственные щеки, а Богдан – язык, и оба изображали чавкающие звуки удовольствия. Ммм, как вкусно! Шорк-шорк. Щелк – у вилки откололся зуб. Хрясь, хрясь – вилкин зуб зубами.

Ну шедевр! А ты чего не кушаешь?

– Я не понимаю. Не понимаю.

Опять на диете? Ты так скоро совсем исчезнешь!

(Закадровый смех.)

Ну давай один кусочек!

Алла сделала вид, что отрезает кусок и тщательно жует. Софит грел ей голову, и казалось, что волосы на макушке начинают опаляться. Миша засмеялся. Брекеты в его рту засветились как маленькие фонарики. И не брекеты вовсе – его рот, язык, горло и зубы были железные, блестящие. Он не смеялся, а металлически грохотал, скрежетал, скрипел. Силиконовая кожа натянулась на жесткую челюсть. Глаза забыли, как моргать. Идентичное натуральному дыхание сипело через гибкую трубку.

Это был чужой Миша. И Богдан – чужой. Роботизированные куклы, произносящие реплики заготовленного сценария на пластмассовой кухне. Алла швырнула тарелку, и она не разбилась, а отскочила от линолеума. Игрушечная.

Алла выбежала к входной двери, выкрутила защелку. Шесть этажей неслась через одинаковые лестничные пролеты, чтобы не доверять свою судьбу лифту – такой же трескучей машине. Ступеньки все не заканчивались, не заканчивались, не заканчивались, ступенька-ступенька-ступенька, и хочется перелететь сразу через четыре, а страшно, что следующие – нарисованные. Только громче и громче за спиной урчали подъездные звуки, механические железяки, перекореженные роботы.

На улице было так же шумно и неестественно темно, будто небо закрыли кулисами. Ветер дул равномерно и строго в одну сторону, и на вкус он был как дистиллированная вода. Многоэтажки жилого комплекса походили на картонные коробки, в которых вырезали окошки и вкрутили светодиодные лампочки. Деревья стояли голые и тонкие, тронешь – и согнутся пополам проволочные ветки. На Аллу – выбежавшую как была, в шелковой пижаме и пушистых тапках, – смотрел прожектор. Она остановилась под фонарем.

Жизнь ее, конечно, ей не принадлежала – всем управляла неуловимая злая сила. Алла быстро дышала, чувствуя, как в груди ребристо, с короткими остановками крутится заводной ключ. Дробь поднималась из живота к горлу, а потом опускалась обратно. Туда-сюда. Тр-тр-тр-тр-тр-тр-тр. Три-четыре. И все застыло.

Раньше время невидимо и неумолимо шло. Так ходят игрушечные красноармейцы: толкнешь, и шагают упрямо, пока не свалятся со стола. Теперь все остановилось само по себе. Алла больше не чувствовала увядания, истончения, гниения. И вода не испарялась из луж, и крем не впитывался в кожу. Все стало пластиком, который не разлагается миллионы лет, все стало вонючей и вечной китайской безделушкой. В ней не было ни смерти, ни жизни, только контролируемая искусственность. Идеальная фальшь.

Стало холодно, и Алла обняла свои плечи. Растерла, избавляясь от зяблых пупырышек на коже. Собственное тело показалось теплым и живым, мягким – немного мяса, а под ним кость. Обыкновенные женские руки. Правая на левой – давно ли так? Как можно было двадцать шесть лет не замечать большие пальцы не с той стороны?

Она этими руками тогда убила. Задушила, швырнула в стену, зарезала. И он лежал, совсем маленький и синий, с вытаращенными глазами, похожий не на младенца, а на страшную куклу, на уродливый испорченный предмет, не дышал, не издавал ни звука. А теперь его заменили двойником. И всех заменили. И мир ее заменили, только она не заметила когда.

Она посмотрела наверх, в белый круг. Теперь они играли в гляделки. Глаза сохли и слезились, а посередине сетчатки плыл зеленый отпечаток, но Алла не собиралась сдаваться.

А теперь я хочу, чтобы пошел снег.

И пошел – кусочками белой бумаги, дрожа и вращаясь в свете. И Алла тоже закружилась – так быстро, что декорации вокруг полетели и смазались. И снег все падал, и кадр заливался молоком, а белый круг в центре горел и горел. Бывало, что Алла и в луне вдруг видела лицо – а сейчас из фонаря на нее смотрела она сама. Смотрела, запоминая себя в зеркале.

Прожектор моргнул. Аллу схватили за теплую человеческую руку.

На стол в кабинете Сергея Викторовича молча встал апельсиновый «джемисон».

– Не, сам эту гадость пей. Напьешься, проблюешься и на всю жизнь запомнишь, как шизофреников антидепрессантами кормить.

– Шутите?

– Нет, конечно. Забирай утешительный приз.

Гранкин смутился, но убрал бутылку обратно в сумку.

– Ну все… – Сергей Викторович размял пальцы и карикатурно широко потряс руками. – Хватит дурью маяться, пора уже людей лечить. Я сейчас схему напишу, а ты запоминай. И чтобы больше никого до психоза не разгонял, понял?