Читаем Острые полностью

К седьмому классу Паша Кудров заинтересовался химией и биологией – это ударило Гранкина особенно сильно. Медицина была его брендом – это он всегда говорил, что станет врачом, когда вырастет, это он раньше всех знал, откуда берутся дети, это к нему перед контрольными одноклассники приходили за мнемоническими конструкциями «фенолфталеиновый в щелочах малиновый».

Паша Кудров мог выбрать любую другую, никому не нужную область – придавить своей крутостью нарисованную отличницу Вику на литературе или переспорить начинающего праворадикала Гену на обществознании, – но решил уничтожить Гранкина.

Стоило биологичке узнать, что звезда особенно ярко засветила на ее предмет, Гранкин в ее мире перестал существовать. «Паша, только ты сейчас молчи, я знаю, что ты знаешь». «Паш, ну тебе контрольную писать незачем, давай лучше олимпиаду прошлого года прорешаешь». «Не злите меня, а то в следующий раз будут вопросы, на которые только Паша ответит». «Пашу не отвлекайте, ему ЕГЭ сдавать и всех вас потом лечить». Сдвинулась и турнирная таблица – теперь все оценки ставились от Паши, а если Паша был на первом месте, все остальные начинались с одиннадцатого.

– Я понимаю, ситуация в году у тебя спорная, – сказала биологичка, задержав Гранкина после урока. Она теребила бусы как четки, и полудрагоценные камушки бились друг о друга с тихим неритмичным стуком. – Четыре с половиной у тебя выходит по среднему арифметическому, но, ей-богу, мне совесть не позволяет до пятерки натягивать. Я спать спокойно не смогу, ей-богу. Тебе врачом быть, вот ты убьешь кого-то, не дай бог, а мне потом икать. Ну и сам понимаешь, где Пашина пятерка, а где твоя.

Гранкин непроизвольно задвигал нижней челюстью, и зубы забились о зубы.

– Что хотите ставьте.

– Вот и поставлю. Четверку поставлю, Герман. Будет тебе мотивация на следующий год, ей-богу.

Дома мать предсказуемо устроила конец света. От злости она даже забыла про силиконовую лопаточку – выкладывала котлеты, шкрябая вилкой по антипригарной сковородке. Гранкин услышал все: что Паша Кудров свободное время на учебу тратит, а не на ерунду, что родители свои знания сами получали упорным трудом, что есть люди талантливые, а есть бездарные, и бездарным надо в три раза больше стараться, чтобы что-то из себя представлять, а ты и бездарный, и ленивый. Что убьешь кого-нибудь, что улицы мести, что столько в тебя вложили. Что, может, и на хер оно все – иди в ПТУ, как те ограниченные, у кого не хватило мозгов выучиться на единственную достойную профессию, иди на заводе работать, иди пекарем, токарем, сварщиком. Отец заглянул на кухню, осмотрел руины маминой психической стабильности, молча забрал тарелку и ушел в гостиную.

Следующим утром Паша Кудров открыл рюкзак и запустил руку не глядя. Гранкин не слышал, но весьма правдоподобно додумывал, как пальцы врезались в мягкость и липкость, как зашуршали смятые перья. Он наблюдал за лицом – как его обычное отрешенное выражение сменилось недоумением, удивлением, отвращением, как росла и чернела черточка между бровей, как расширялись глаза. Резким животным движением Паша Кудров выкинул мертвого голубя, и тушка несколько метров проскользила по полу.

Гранкин засмеялся первый.

Потом уже пацаны подхватили, потом уже взвизгнула русичка:

– Это кто? Это что за шутки?

– Ну я.

Он встал, не дожидаясь приглашения выйти из класса и родителей в школу. На полпути до двери обернулся и пнул голубя в сторону Пашиной парты, чтобы его пришлось панически выпинывать обратно. В голове звучал брутальный киношный саундтрек – музыка, под которую крутые парни не обращают внимания на взрывы. И само ощущение приторного мстительного злорадства, едкого триумфа – было лучше всего, что Гранкин испытывал в жизни, и стоило каждой предстоящей маминой истерики.

После одиннадцатого за Пашу Кудрова дрались три престижных вуза, а Гранкин назло подал документы только в один. Поступил назло, переехал назло, назло доучился до ординатуры и назло мечтал о докторской. Школа закончилась, а где-то за спиной так и остался Паша Кудров с фотографии, круглый и бледный. Опасно дышал и шевелил пух на задней стороне шеи. Мягкими руками придавливал за плечи к земле. Бывало, вроде и забудешь, что он есть, а ощущение собственной неизгладимой вторичности останется. Потому что Паша Кудров уже не был никаким мальчиком – он был идеей.

Сергей Викторович стариковски рассуждал, что с годами ординаторы в отделении мельчают и глупеют, с каждым новым набором все меньше тех, кому правда что-то интересно. Гранкина в редком порыве откровенности он называл талантливым, а когда пил – своим преемником. Потому что Гранкин на обходы бегал, пациентов брал и редко лечил меньше троих одновременно, приезжал к семи утра и уезжал после девяти вечера, «Руководство Каплана и Сэдока»[11] в первые три недели вызубрил наизусть. «А эти – к двенадцати, дай бог, припрутся и в ординаторской сидят, шизофрению с психопатией путают», – брюзжал Сергей Викторович.