Читаем Острые полностью

Разморенного и мирного Кита уже хотели утанцевать какие-то девчонки, когда Мокрый, снова одновременно тихо и на всю поляну, приказал:

– Сгиньте. Рано.

Кит повернулся к нему всем туловищем, не переставая хлебать пиво, что никак не заканчивалось, не легчало в руке:

– А чё они тебя слушают? Ты им кто? Авторитет местный?

– Если ты так считаешь, считай. – Мокрый пожал плечами и разлегся в траве.

– А сегодня чё, праздник какой-то? – продолжил Кит. – Дрыгаются все…

– Ты пришел, то и праздник. Ждали тебя.

– Меня-то?

– Все ты слышал. Дважды не повторяю.

– Ой, ну и черт с тобой.

– И черт со мной.

Кит тоже рухнул в траву, и его облепило нежной прохладой. Почва под ним была такая мягкая и мокрая, что потихоньку расползалась от веса тела. Сначала ноги, потом пах, живот, грудь и голова ушли под землю. Стало тепло, темно и тихо.

Шевеление началось в желудке – приятной щекоткой, будто собака облизывает изнутри. Кит сосредоточился на скользкой пульсации, уязвимом ощущении присутствия чужого и нечеловеческого. Медленно пришло в движение все вокруг – большой зверь пережевывал Кита беззубой пастью. Только спустя некоторое время, когда осязание обострилось, удалось угадать липкость и рифленую кожицу тысяч червей. Земля из них состояла – если ее еще можно было назвать землей. Страшно не было. Кит, прикинув, что в прошлый раз все обошлось, расслабился и позволил ползти по себе, в себе. Маленькие тела ритмично и согласованно сокращались, чувствовались единым подавляющим организмом, которому не было смысла сопротивляться. Червь удобно пролезал аккурат в ноздрю, будто она всегда была его местом, потерянным домом.

Не было страшно или противно. В чавкающем копошении Кит различал слова: останешься, останешься, останеш-ш-шься. Над головой гудела и топала вечеринка, то и дело в рот проливалось пиво, а Китино тело, сливаясь с перегноем, становилось ничем – и одновременно всем.

– Вот теперь – пора, братцы! – разнесся все так же отчетливо слышимый голос Мокрого, и черви завились в круговорот. Сверху затряслось, заулюлюкало, рухнули толстые кожаные барабаны. – Ешьте царя своего, над лесом и морем хозяина! Ешьте!

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ТРЕТЬЕ

– Ну и куда ты такой ходишь в грязных башмаках? Самому не стыдно перед людьми показаться? А штаны, штаны-то, ты где валялся в них?

Кит проснулся в знакомой постели – сырая прель земли, небритая зелень, тень от креста, прикрывающая от солнца. Поднял голову – нет, не от креста тень. Над ним стояла сама Выдрина Нина Ивановна.

– С кем разговариваю? – возмутилась она. – Тебе все как об стенку горох!

И правда горох – покатился из-за Китиных ушей, подпрыгнул на ключицах, улетел в траву. А Кит ничего не мог ответить – все смотрел на нее, как смотрят на боттичеллиевских красавиц, сексуальных и одновременно чистых, ибо недостижимых. Она была немолода, но юный пух все еще лип к овальным щекам. В глазах светился желтый – так светится высохший кленовый листок, поставленный против солнца. Ее фигура, подобная массивной колонне и оплетенная стеблями, будто давно стояла в разрушенном храме, казалась каменной – в том лишь смысле, что не было в ней ничего животного, плотского, мерзкого. Правильный шар живота, мягко текущая грудь, покатая линия плеч – в эту женщину (если можно такое существо назвать пошлым словом «женщина») хотелось вплавиться, в нее хотелось влезть через лоно и носить ее как уютное тяжелое одеяло.

– Просто курам на смех! Надо было такую неряху воспитать! У всех дети как дети… – продолжала она, и свежий холодок ее голоса щекотал Киту лицо.

И не было ничего удивительного в том, что она сердилась, – Кит все-таки спал в ее постели, у нее в гостях.

– Извиняйте, хозяйка, – сказал он, поднявшись. Ниже ростом она казаться не стала – все так же уносилась вверх. – Что мне для вас сделать, чтобы загладить вину?

– А сам не дотумкаешь? В речку иди, чудо в перьях.

И Кит пошел, и перья за ним осыпались летучим махровым следом. В реке стало немного тревожно – когда он вспомнил Глашеньку, что-то внизу ухватило его за ногу как водорослями, как волосами. Громадная Нина с берега прошептала «Брысь!», и все прошло.

Он стоял по шею в воде, не видя собственного тела. О затылок стучали невысокие волны, словно он был глазастым маяком и только взглядом освещал всю деревню. Закрыл глаза – наступила тьма.

– Долго плескаться будешь? Вылезай! – крикнула Нина.

Так Кит понял, что может заставить перестать существовать что угодно – только не ее.

Он сушился у ее ног, распластавшись половой тряпкой, и все слушал, с какой любовью она его ругает. Он не чувствовал такой нужности и нежности с тех пор, как…

Поднял глаза к небу, где облака размывали в дымку Нинино лицо. Спросил почти неслышно, почти мысленно:

– Это ты, мама?

Он, конечно, маму помнил хорошо – худенькую низенькую женщину, к тому же никакую не Нину. Но не мог ошибаться. С неба спускался запах сливок, капроновых колготок, белых цветов.

– Белены объелся, мать родную не узнаешь?