Читаем Остров полностью

– Когда как... – Люба была благодарна Виталию за такой разговор, когда она могла сказать «да», не произнося этого слова.

– Кстати, – сказал Виталий, не выпуская ее рук, – вы знаете, что в этом поезде вы – самая красивая?

– Знаю. А вы знаете, что в этом поезде вы – самый нахальный?

– Конечно. Вот видите, мы оба чемпионы, и будет просто нехорошо...

– А вам не приходило в голову, – Арнаутов пытливо посмотрел на Кравца, – что вы – мотор, а деньги – это, в общем-то, горючее? Да, самое настоящее горючее. Чем у вас его больше, тем вы можете чувствовать себя увереннее, тем больше у вас возможностей.

– Боюсь, что я уже не мотор... Скорее утиль, – усмехнулся Кравец.

– Хо-хо! Утиль! Без горючего – да, без горючего вы представляете собой холодный мертвый металл. Согласны?

– Знаете, когда мотор на пределе, тут никакое горючее не поможет. На одном горючем далеко не уедешь.

– Нет, нет. Пусть мой мотор, – Арнаутов постучал себя по узкой груди, – слаб и изношен, но горючего у меня достаточно, чтобы облететь весь земной шар. Хоть завтра. Я могу завтра сняться и пролететь через всю страну и вернуться обратно только потому, что у меня плохое настроение.

– Вы меня извините, – не выдержал Грачев, – из-за плохого настроения вы этого не сделаете.

– Согласен. Не сделаю. Но суть-то не в этом. Когда много горючего, всегда... – Когда много горючего скапливается в одном месте, оно становится взрывоопасным, – сказал Кравец. – Вы не боитесь взорваться?

– Нет, не боюсь. А если такое и случится, то это не самый худший конец.

– Согласен, – обронил Кравец.

– Для любителей моторов, я бы сравнил деньги со смазкой, – сказал Грачев. – Но я не думаю, что это самая лучшая смазка.

– Не подмажешь – не поедешь, да?! – осторожно захохотал Арнаутов, придерживая щелкающие зубы.

КОНЕЦ. Это случилось на восьмые сутки, когда жизнь в поезде, в этом длинном тоннеле с отсеками-купе, стала привычной и естественной – огарки свечей, их уютная копоть в темных купе, долгие разговоры вполголоса, когда не видишь ни собеседника, ни выражения его лица...

Возбуждение первых дней, вызванное необычностью происшедшего, постепенно спало, и многими овладела обыкновенная скука. Некоторый душевный подъем поддерживался голодом, но после того, как пришли несколько отрядов лыжников с продуктами, осталось лишь ожидание.

Гена в то утро проснулся рано, долго вздыхал, потом, не выдержав, вышел в коридор. Здесь было светло. Вчера открыли несколько окон, и через них проникал зыбкий, холодный свет утра. Гена протиснулся в тамбур, по узкой железной лестнице поднялся на крышу. Пальцы прилипали к металлическим ступенькам, и пар изо рта тоже обволакивал эти железные прутья, покрывая их нежным белесым налетом.

– Ух ты, черт! – невольно воскликнул Гена, распрямившись. – Мать твою за ногу!

То, что он увидел, настолько ошарашило его, что он, не чувствуя мороза, несколько минут стоял, не двигаясь. Вокруг, до самого горизонта простиралась стерильно-чистая, розовая под утренним солнцем равнина. Только далеко-далеко, будто в прошлом, можно было заметить маленькие лиловые сопки. Солнце стояло уже довольно высоко, и от обилия чистого розового света, от лиловых теней у столбов и сугробов, а может, попросту от мороза глаза у Гены подернулись слезами.

– Ах ты, мать твою за ногу, – повторил он, но уже протяжно, с восхищением и в то же время с неверием в то, что он видел. Он посмотрел на дорожку над составом, которая странно обрывалась среди снежных заносов, взглядом дошел до последнего вагона, скользнул по поверхности снега и только тогда увидел то, что должен был увидеть с самого начала – темную точку километрах в пяти. От нее шла вверх и опускалась крутая струя снега. На фоне неба она казалась маленькой розовой радугой, живой и трепещущей.

Шел ротор.

Он медленно, но неумолимо приближался, отбрасывая далеко в сторону тонны снега и оставляя за собой глубокую траншею в снегу. На дне траншеи лежали свободные, долгожданные рельсы. Снежная радуга становилась все ближе, круче, мощнее.

Пробормотав что-то нечленораздельное, Гена, скользя расползающимися ногами по покатой крыше, подбежал к норе, нырнул в нее и свалился в вагон.

– Подъем! – заорал он еще в тамбуре. – Подъем! Ротор! Все наверх! Ротор идет!

И радостные, неверящие, сомневающиеся голоса заглушили все, что говорил Гена, что он объяснял – его не слушали. Да и что он мог добавить к тому, что уже сказал? Через несколько минут наверх высыпали все пассажиры. Они появлялись словно из ничего. Всего две-три минуты назад здесь была пустая равнина, и вот уже на снегу стоят несколько сот человек. Обнимались, целовались и плакали люди, которые еще неделю назад не были даже знакомы друг с другом. Гортанно орала армянская строительная бригада, сверкали золотыми зубами и белками глаз цыгане, радуясь, как дети – легко, беззаботно, так, словно произошло событие, которое навсегда избавило их от всех лишений и невзгод, словно достигли они наконец цели, к которой шли не один год, не один век.