Читаем Остап Бондарчук полностью

— Пани, — отвечал он тихо, — клянусь, что сделаю все возможное, все, что пани мне прикажет.

— Я не приказываю, я не смею и просить. Делай, что внушит тебе дружба твоя к Альфреду, и, — добавила она почти шепотом, — и память о его ребенке.

Они замолчали, слезы текли из глаз графини, дитя пробудилось и, протягивая к ней ручки, начало звать ее к себе, долго не слыхала мать зова его, потом бросилась к колыбели и, взявши на руки красивого черноглазого мальчика, поднесла его к Остапу. Бондарчук не смел до него дотронуться, потому что какое-то неизъяснимое чувство сжимало его сердце при виде ребенка, который, прижимаясь к графине, обнял ее ручонками и с боязнью поглядывал на незнакомца.

— Поклонись же, Стася, — сказала графиня, — поклонись этому пану, ведь он тебе заступит место отца.

— О, пани, — сказал с чувством Остап, — я только один из первых и ревностных ваших слуг.

Проговорив эти слова, он взялся за дверь, чтобы выйти.

— Пан уже уходит? — спросила его Михалина.

— Не могу терять ни минуты.

— Мне нужно было бы поговорить с паном.

— Прикажи меня, пани, позвать!

При прощании Остапа вид и лицо его снова поразили Михалину своей противоположностью с тем образом, который таился в ее памяти.

Стася шептал что-то на ухо матери, но она не слушала его, погруженная вся в думу, взволнованная она отдала ребенка няне и осталась в кресле недвижимая. Она еще не могла его понять, но и не могла не любить его.

Выйдя от Михалины, Остап пошел в сад, чтоб укротить волновавшие его чувства и приобрести нужную трезвость для занятия делом.

Освежившись, он отправился на квартиру управляющего.

Управляющий имел отдельное свое хозяйство и прислугу и жил богато, тогда как имению грозило полное разорение. Пользуясь последними минутами своего пребывания в Скале, он прежде всего заботился о себе, а не об интересах своего доверителя.

На дворе лежало под воротами несколько людей, ожидая с раннего утра, что их наконец когда-нибудь выслушают, несколько евреев сидели у крыльца, в комнатах сам управляющий толковал с одним из экономов. Невидная одежда Остапа обратила на себя внимание сидящего у крыльца мальчика, который, не вынимая рук из кармана, спросил сквозь зубы:

— А что тебе, милостивый государь, надо?

— Желаю видеться с паном управляющим.

— А кто ты такой?

— Милый мой, — отвечал Остап, — скажи только, что имею очень нужное письмо от пана графа и должен передать его в руки пана Суселя.

— Письмо от ясновельможного графа? — спросил мальчик. — Но нельзя ли мне поручить отдать его, потому что в эту минуту пан управляющий не имеет свободного времени.

— Поди же и доложи только, — сказал тихо Остап.

— А когда я знаю, что он не свободен?

— Ну, так я сам пойду к нему, — сказал Остап, смело приближаясь к дверям. Мальчик хотел было загородить ему вход, но строгий взгляд Остапа испугал его.

Управляющий был уже пожилой мужчина и достиг настоящего положения долгим и тяжким трудом и унижением. Румяный, полный, с длинными светлыми усами, с маленькими серыми глазками, с заложенной за расстегнутую жилетку рукой он сидел в покойном кресле у стола, заваленного бумагами, у порога смиренно стоял эконом, сгорбленный и бедно одетый. При виде человека, который без доклада осмелился войти в контору, брови управляющего насупились, и он, немного приподнявшись, спросил:

— Что нужно пану?

— А вот письмо.

— Но я занят… что такое?..

— Письмо это от пана графа.

— От графа?.. А хоть бы и от князя, — сказал управляющий, — можно было подождать.

— Прочтите его, — сказал Остап, — и тогда убедитесь, что я не мог ждать.

Говоря это, Остап отдал письмо и, не спрашивая, уселся на противостоящем диване, осматривая комнаты.

Пан Михаил Сусель, поглядывая исподлобья на прибывшего и на его бесцеремонное обращение, начал читать письмо. Через несколько минут он побледнел и сказал Остапу:

— Прошу извинить меня, милостивый государь, но я, право, не знал…

— Напрасно извиняетесь, я, право, не сержусь.

— Для чего же пан сюда пожаловал?

— Я приехал сюда для принятия в управление имения, а так как это требуется совершить немедленно, как видно по некоторым бумагам, то я и прошу пана, чтобы он сейчас же занялся сдачей мне всего.

Пан Сусель, уже довольно испуганный, потер лоб и молвил, заикаясь:

— А, хорошо, очень хорошо, хотя видишь, пан…

— До сих пор ничего не вижу.

— По правде сказать, я не приготовился.

— Мы друг другу поможем, — отвечал Остап.

— Видишь, пан, я имел полную доверенность от графа.

— И надеюсь, что пан не употребил ее во зло.

— Видит Бог, видит Бог! Позволь, пан, я через минуту буду готов.

Он вышел спросить совета и помощи у своей жены, как обыкновенно делал во всех важных случаях.

Остап знал уже наперед человека, с которым имел дело, а потому терпеливо ждал его возвращения. Он видел по приему, что поспешный его приезд помешал плутням, надо было поторопиться со сдачей бумаг и счетов.

В продолжение четверти часа слышна была большая суетня во всем доме. Наконец пан Сусель возвратился в контору с более веселой миной.

— Прошу у пана прощения, но обязанность пана очень трудна.