Читаем Останется при мне полностью

Когда Салли раздражена, она редко вспыхивает – она тлеет. Что ж, пусть тлеет. Я не сказал ничего, кроме правды, и буду так же рад, как она, если что-то изменится к лучшему. Мы идем молча. Впереди Сид опять прорубает дорогу в зарослях. Чарити идет следом, как покорная жена, знающая свое место. Искупает грех?

Я помахиваю тростью. Салли, глядя на меня искоса, замечает:

– Тебе, похоже, нравится эта палка.

– Классная вещь.

– Выходит, Чарити иногда права.

– Чарити всегда права.

Полуобернувшись ко мне на ходу, она изучает мое лицо. Наконец говорит:

– От недостатка самоуверенности вы не умрете – ни ты, ни она.

Я удивлен. Я-то тут при чем? Ведь говорили о Лангах.

– Тебе невыносимо видеть в другом человеке такую же грандиозную веру в себя, – продолжает Салли. – Я думаю, она-то и делает вас обоих теми, кто вы есть. Но она не должна делать вас высокомерными по отношению к тем, кто ее лишен. У бедного Сида веры в себя вовсе нет, хотя она ему очень пригодилась бы. Может быть, все дело в его отце, в банкире-пресвитерианине тех еще времен. Может быть, в женитьбе на такой волевой женщине. Как бы то ни было, постарайся понять, до чего ему все это тяжело: знать, что она будет убита, если он не добьется, чего она хочет.

– Мне казалось, я говорил именно это.

– Нет, ты говорил заносчивым тоном, с презрением к ним обоим. А тут печалиться надо. Она хочет им гордиться, как она отцом гордится или дядей Ричардом – не без пренебрежения. Но ей мало-помалу становится страшно, и чем ей страшнее, тем больше она старается вложить в него свою волю.

Чародей спотыкается о корень и удивленно фыркает. Лес шумит и шепчет, мое лицо щекочут паутинки, на папоротниках вспыхивают и гаснут капельки.

– Давай не будем портить поход, – говорю я, – не будем спорить о том, чего не можем изменить.

– Хорошо. – Затем, после паузы: – Пообещай мне кое-что.

– Может быть. Что именно?

– Не спорь с ней в этом походе. Ни о чем. Я знаю, вы оба любите препирательства, но время для них неподходящее. Она боится, что лето потрачено впустую. Не возмущайся, как бы нелепо она себя ни вела. Просто будь вежлив и мил.

– А когда было иначе? Я ни разу ей слова не сказал, даже сегодня, во время этой утренней сцены. Я так же мил, как наш старый добрый Сид. “Да, мэм. Нет, мэм. Очень хорошо, мэм”.

– Держи себя в руках, – говорит Салли. – Я серьезно.

Естественно, я держал себя в руках. Но день, который с утра пошел криво, упорствовал в этом и дальше, как гайка с неподходящей резьбой.

Дорога Хейзена оказалась мало похожей на скоростное шоссе. Каменная ограда, вдоль которой мы пошли, кончилась в лесных зарослях спустя какие-нибудь полмили. Затем – болото: бобры запрудили ручей и затопили несколько акров. Над бурой водой и травянистыми кочками возвышались погибшие деревья, голые и выбеленные. Почва под ногами была скорее жидкой, чем твердой. Когда мы наконец решили обойти все это по широкой дуге, мы попали в бурелом: ветер с Гудзонова залива или еще откуда-то скосил деревья точно косой.

Разгоряченные, усталые, искусанные комарами, в перепачканной обуви, мы с трудом продвигались то напрямик, то в обход и, когда наконец вышли на чистую сухую поляну, обнаружили, что заблудились.

Ну не то чтобы прямо уж заблудились. Просто не совсем хорошо понимали, где находимся. Наша топографическая карта показывала, что выходить нам надо там, где запруженный бобрами ручей, от которого мы отдалились, пересекает проселочную дорогу, ведущую к Айрасбургу. Ручей был от нас к северу, проселок к западу. Мы могли либо взять вправо, подойти к ручью ниже плотины и двигаться вдоль него к дороге – либо идти на запад по компасу (который Чарити взяла с собой, следуя указаниям Причарда), пока не упремся в дорогу. Сид и я были за то, чтобы вернуться к ручью, вдоль которого, вероятно, рыбаки проложили тропу. Чарити – за то, чтобы идти по компасу. Угадайте, какой вариант мы выбрали.

И угадайте, чем это для нас обернулось. Кое-как преодолев с полмили густого леса, мы угодили в бурелом еще хуже первого. Поваленные и полуповаленные деревья пересекались под всевозможными углами, стволы нависали, вывороченные прикорневые площадки вертикально стояли над неровными ямами, замаскированными плетями малины. Бедному Чародею тут было не пройти. Он угодил в яму, где запросто мог сломать ногу (и как, спрашивается, мы бы заставили его втиснуть копыто в развилину дерева и откинуться назад?), и после того, как мы с трудом его из этой ямы вытащили, мы решили опять двинуться кружным путем. На то, чтобы преодолеть расстояние, которое, судя по карте, составляло мили полторы, ушло три часа, и только Божьей милостью объясняется то, что мы все не вышли на дорогу на деревянных ногах.