Читаем Останется при мне полностью

Нет работы. К середине августа мы будем на улице. Удручающее время, прожить и забыть поскорей. Жаркое, одинокое, трудовое лето. Нет друзей в городе, кроме Эбботов, а Эд с головой ушел в свою диссертацию. Несколько раз мы пили с ним пиво в университетском клубе – там, где в мае мы с Лангами вышли на берег мокрые до нитки и с водорослями на одежде, – а однажды я ужинал у Эбботов дома. Элис была соблазнительна. Поздно вечером я поцеловал ее у машины, и ее отзывчивость взволновала меня. Диссертационная вдова. Но она не была Салли; честно говоря, этот маленький эпизод так растревожил мое воображение, рисовавшее роман между Салли и Сидом, что я, можно сказать, ударился в бегство. Помимо всего прочего, я симпатизировал Эду с его язвительным взглядом на университетскую среду; жаль только, этот взгляд не помогал мне понять, как выжить вне ее.

Даже бесконечность кончается, если длится всего восемь недель. Однажды поздним августовским утром (оценки были выставлены, прощальные слова – мало кому – сказаны, лишние семейные пожитки Морганов помещены в подвал дома Лангов, пакет с сэндвичами и термос с кофе положены на сиденье машины) я отправился на восток или, вернее, на северо-восток. Я высчитал, что если не стану пересекать озеро Мичиган на пароме, а поеду через Су-Сент-Мари, то сэкономлю как минимум десять долларов.

Было похоже на то, как привезли добрую весть из Гента в Ахен[51]. День мчался галопом, “форд” мчался галопом, мы мчались галопом втроем. Бивер-Дам, Уопан, Фонд-дю-Лак, Ошкош остались позади. Солнце тяжело опускалось на длинные облачные перины, которые сначала порозовели, потом покраснели, потом стали пурпурными. Через Эпплтон я проехал в сумерках, через Грин-Бэй в темноте. Ощущение темного подступающего леса, отходящего на миг ради затерянной фермы или маленького сиротливого городка. И ощущение темной подступающей истории: индейцы в каноэ из древесной коры, канадские вояжеры-мехоторговцы, христианские миссионеры, французы-первопроходцы с империей на уме. Радостно взволнованный ездой по улице американской истории навстречу одностороннему движению, я колесил к истокам республики, к восточным штатам предков-колонистов – в края, которых в моей жизни не было никогда, а в жизни моей семьи – на протяжении трех поколений. И, что еще важней, к Салли и нашему ребенку. Ланг, наверное, меня не признает. В отличие, я надеялся, от Салли.

В Меномини в одиннадцать вечера, когда я проезжал, жизнь едва теплилась. Городок Эсканаба после полуночи выглядел под шипящими дуговыми фонарями таким же мертвым, как тело на столе в морге. В три тридцать ночи американский таможенник в Су-Сент-Мари жестом пропустил меня через ворота, а канадский на той стороне, неохотно покинув свою освещенную комнатку, где на столе, я видел, дымилась чашка кофе, спросил меня, везу ли я огнестрельное оружие или животных, и отвернулся, не успел я открыть рот.

Еще пол-лиги, еще пол-лиги, еще пол-лиги вперед[52]. На чахлый вереск Садбери пролился болезненный утренний свет. Мои нервные окончания были как вросшие внутрь колючие волоски, голова сделалась с тыкву, пальцы стали пузырями, полными воды. В Стерджен-Фолс я остановился у круглосуточного кафе съесть пончик и наполнить кофе опустевший термос, но это не помогло. Заводя мотор, я чуть не уснул, и меня едва хватило на то, чтобы доехать до места, где я мог свернуть на обочину, запереть двери и лечь на сиденье.

Неизвестно сколько часов спустя я проснулся. Кто-то стучал по стеклу. Местный полицейский в широкополой шляпе. Я сел, протер слипшиеся глаза, открыл закисший рот, убедил полицейского, что я не умер, не пьян, не попал в беду и не преступник, с усилием вернул лицевым мышцам подвижность, выпил стаканчик кофе и двинулся дальше.

Оттава – длинная река. Пока ехал вдоль нее, я закончил свой роман, между городом Оттавой и рекой Св. Лаврентия переработал его, у реки Ришелье выбросил его в корзину. Плоский Квебек разочаровал меня, и мне не понравились здешние бесформенные дома, крытые асбестовой черепицей таких цветов, на какие не позарились бы больше нигде. Проделать такой путь ради этого? Между тем дело шло к вечеру. Я не успею послушать музыку после ужина, не говоря уже о самом ужине, не говоря уже о хересе. Уже время ужина, а мне еще ехать полтораста миль.

Я съел последний сэндвич, допил кофе, задался вопросом, не начать ли новый роман, но не смог себя заинтересовать. Вместо этого принялся читать наизусть все стихи, какие помнил, от “Люсидаса” до “Выстрела Дэна Макгрю”, заставляя себя проговаривать все без ошибки от начала до конца. К тому времени, как я истощил запас, я был у Раус-Пойнта на северном берегу озера Шамплейн. Последние мили до границы коротал, считая от ста семерками назад: старался убедить себя, что мозги еще работают.