Читаем Останется при мне полностью

Дверь дома, я увидел, они оставили незапертой. То, что я могу войти, и Сид тоже, если вернется, по какой-то причине уменьшило мое беспокойство. Поддавшись внезапному побуждению – может быть, желая увидеть, чтó он обнаружит, если и правда вернется, – я прошел через дом в спальню. Никаких признаков судорожного бегства. Кровать застелена, книги и журналы аккуратной стопкой лежат на прикроватном столике, занавески задернуты от опускающегося солнца, предметы ухода – поильник, бутылочки, бумажные платочки, мохеровые платки, грелка – убраны с глаз или выброшены. Пустая спальня, не более того.

Выйдя обратно, я написал записку на блокноте, висевшем у двери. Я сообщил Сиду, что Моу поехал на “мармоне”, а я отправляюсь пешком. Если Сид вернется сюда, пусть берет машину Моу и едет на холм. Я его увижу.

Я наколол записку на антенну “рамблера” и с фонариком в набедренном кармане поднялся к воротам, прошел по бальзаминовому коридору, пересек игровое поле с его спутанной травой и остановился у леса, который начинался резко, отвесно, точно утес. Робко, не так громко, как намеревался, я подал голос. Вслушался – никакого ответа. Я отыскал неприметное начало тропинки и вошел в лес.

С первого же шага я оказался в бурых сумерках. Ничто не росло в этой глубокой тени. Нижние ветки даже здоровых деревьев были убиты тенью, на них, сухих и колючих, серел отслаивающийся лишайник, и многие деревья были сломаны ветром или наклонены от зимнего снега, многие, поваленные или полуповаленные, лежали крест-накрест или висели на чужих ветках. Тропинка, которая мне помнилась, петляла через эту чащу; под ногами было мягко от мха и лесной подстилки, и там, где тропу пересекали упавшие деревья, кто-то поработал топором или мачете: либо перерубил ствол, либо обрезал ветки. Я знал кто. Каждое лето Сид тратил массу времени на расчистку лесных дорожек. Может быть, он и сейчас этим занят.

Я вслушивался, но без толку. Кричать – не кричал. Кладбищенская тишь воспрещала крики. И, как бы то ни было, звать его или прочесывать этот лес, полный скелетов, большого смысла не было. Если он тут, в лесу, то должен быть на тропе, скрытно вьющейся передо мной. Я пошел по ней.

И никого. Я прошел по каждой тропинке на холме, из которых одни я знал по прошлым годам, другие мои ноги нашли сами. Я побывал у скрытого в глубине леса родника – подходящее место для мальчишеского тайного убежища, – который он мне когда-то показал. Никого. Я прошел по длинной тропе вокруг всего холма, утомительные полтора часа подъемов и спусков, потому что мне пришло в голову, что он мог выбрать самый тяжелый маршрут из всех. Никого.

На тропе кое-где было примято, в одном месте из мха были, похоже, ногой выбиты клоки, но я не такой следопыт, чтобы понять, когда это возникло: сегодня или месяц назад. Полное безмолвие – только раз, выйдя на открытое место, я услышал, как очень далеко, на вершине холма, весело кричат дети. Это оскорбило меня, и я провел угрюмую параллель между Чарити и голыми, узловатыми, избыточно сучковатыми, очень мертвыми деревьями-обсеменителями, которые порой попадались мне в еловых лесах, – деревьями, явно выросшими на открытом лугу, засеявшими участки вокруг себя и задушенными своим многочисленным потомством. Несправедливо было винить детей за веселье, которое им устроила Чарити, но таково было мое ощущение.

Позже, около семи вечера, я подошел достаточно близко, чтобы увидеть компанию. Почти все расположились на бугорке у костра, сидели и ели; Лайл и Дэвид, сидя на корточках в дыму, делили бифштексы, а Барни обходил всех с кувшином вина, висящим на пальце. Я снова был раздосадован. Почему они так беззаботны? Ведь должны знать причину, по которой с ними нет ни Чарити, ни Сида, ни меня, ни Камфорт, ни Халли. Но, чуточку подумав, я понял, что они не знают-таки. Знает Моу, и еще, может быть, Лайл, а остальным они точно не сообщили, потому что указания Чарити были очень ясными. Если они заволновались насчет Сида, то, должно быть, успокоили себя тем, что он наверняка уже со мной, что я сижу с ним где-то или повел гулять ради целительной физической усталости.

То, что его со мной нет, что я физически изнуряю одного себя, означало, что мне уж точно не надо подходить к ним и присоединяться к пиру, от запахов которого у меня текли слюнки. Если я подойду, будет масса приветствий, вопросов и общения, а если я объясню, почему не могу остаться надолго, это убьет пикник.

Но куда в таком случае? Обратно к Верхнему дому? Я не мог придумать ничего лучшего и, пустившись в путь, с каждым шагом обретал все большую уверенность, что найду его там. Я быстро двинулся по старой грунтовой дороге, миновал яму, заросшую кипреем – тут сгорел брошенный фермерский дом, остался только погреб, – прошел через участок, где среди сахарных кленов росли елки и душили все живое, пересек игровое поле; дальше – бальзаминовый коридор, ворота. Оттуда уже был виден дом внизу и тихая лужайка при нем.