Читаем Особняк полностью

Шон стиснул зубы. Он не смог удержаться, и у него вырвался стон. Он уперся ладонями в пол и попытался приподняться, но не смог пошевелить ногой. Шон застрял. Это было похоже на случай, рассказанный ему отцом, когда он застрял во вьетнамке, всадив свой штык шлюхе прямо в промежность. Ему тогда было восемнадцать, он служил в армии, и это произошло в последние дни войны. Саймон Игл поступил так, потому что знал: она заберет его баксы, а потом расскажет плохим парням, где можно пришить америкашку.

Шона вдруг бросило в холод и в жар одновременно, и он подумал: а что, если просто закрыть глаза и постараться уснуть? Вдруг все это окажется сном, а когда он проснется, то будет в своей постели? Мать будет спать рядом с ним, а отец разобьется на грузовике, врезавшись в какой-нибудь камень по дороге от Уиски Ран.

Но рычащий рев этого самого отца дал Шону понять, что о таком сне не может быть и речи, ведь это означало, что Саймон Игл разделался со ступенькой.

Дыра в полу была достаточно большой, и Шон видел, где именно щепка впилась ему в бедро, но все же в эту дыру нельзя было спокойно просунуть руку. Шону с трудом удалось дотянуться до того места, где застряла щепка, и он налег на бедро. Сдержать крик ему не удалось, но зато получилось снять бедро с выпирающего куска дерева и вытянуть ногу из дыры. Опираться на нее было чертовски тяжело, и нога с трудом выдерживала его вес, но зато он мог двигаться.

Шон устремился по коридору в сторону люкса Рута, оставляя дыру в полу позади.

Шагнул – подтащил, шагнул – подтащил. Жестокая пародия на отцовскую походку.

Но Шон не останавливался. Безопасность была так близко – только протяни руку, что он не мог остановиться, ведь до открытой двери в люкс Рута, до долгожданной передышки осталось совсем немного.

Но дверь была закрыта.

– Ублюдская, сраная, ссаная сволочь, – сказал Шон.

Он был уверен, что оставил дверь открытой. Он брал с собой свои бейсбольные карточки – это была ничтожная коллекция: карточки повторялись там по два-три раза, и их отдали ему школьные друзья, – и когда Шон вернулся в домик, то был уверен, что оставил дверь открытой.

Особняк Игл решил сыграть с ним злую шутку. Так его дед и прадед пытались убедиться, что Шон научится уважать отца.

Она ведь не может быть заперта. Не может ведь?

Шон медленно и аккуратно повернул ручку, помня о том, как дверная ручка на втором этаже осталась у него в пальцах. Она бесшумно повернулась, но когда Шон налег на дверь, ручка не поддалась. Комната была заперта. Изнутри.

Он повернулся и нетвердой походкой заспешил к люксу напротив, но дверь оказалась деформирована и намертво уперлась в раму.

Шагнул – подтащил.

– Что, пацан, бежать некуда? Ну что, доволен, маленький гребаный ублюдок?

В другой ситуации можно было бы восхититься красотой коридора в лунном свете. Некоторые дыры возникали, потому что ветер в грозу срывал кровлю или от гниения, другие – потому, что на крышу падали ветки или потому, что здание запустили после отмены сухого закона. В результате крыша представляла собой рваное лоскутное одеяло, где перемежались дыры и трещины, какие-то больше, какие-то меньше. Именно поэтому серебристый свет луны придавал коридору волшебный вид. Но на восхищение не было времени, и Шон, прижавшись спиной к дальней стене коридора, наблюдал за тем, как отец хромает в его сторону. Теперь Саймон раскачивал ремень с пряжкой туда-сюда, словно маятник боли, жаждущий зацепить его.

Шагнул – подтащил, шагнул – подтащил.

Шон рассмеялся. А что ему еще оставалось?

Саймон остановился, и Шон в тусклом свете увидел, как лицо отца сморщилось, как будто смех причинял ему физическую боль. Разумеется, из-за этого Шон рассмеялся еще сильнее.

– О, думаешь, это смешно, ты, гребаный ублюдок? Посмотрим, будешь ли ты смеяться через минуту.

Шагнул – подтащил.

Шон зажал ладонью рану в бедре. Ее обожгло, но эта боль придала ему храбрости.

– Чертов осел, – осторожно произнес он.

– Чего? – Саймон снова остановился. Гнев на его лице сменился недоумением. – Что ты сказал?

Шон почувствовал себя еще смелее.

– Я сказал, что ты чертов осел, – голос Шона ясно и громко разнесся по всему коридору, – ублюдский сраный, ссаный говнюк!

– Какого черта…

Слова лились из него сами собой.

– Я ненавижу тебя. Ты всего лишь тупой пьяница. Я тебя не боюсь, – сказал он отцу, хотя, произнеся эту речь, Шон осознал, что ни разу за всю свою недолгую жизнь так не боялся.

Саймон остановился, а затем начал еще сильнее размахивать ремнем туда-сюда, туда-сюда, заставив Шона понять, что все кончено. Отец поймает его, отец изобьет его. Он будет размахивать ремнем снова и снова и будет бить Шона, пока он не превратится в кровавый мешок с переломанными костями. Ему стало интересно, сумеет ли мать узнать его на похоронах и настанет ли тот момент, когда отец перестанет его уродовать? Или Саймон будет хлестать Шона ремнем, пока он не превратится в суп?

Шагнул – подтащил.

А затем случилось это. Отец, сосредоточившись на Шоне, не заметил дыру в полу.