Читаем Ослепленные Тьмой полностью

Запах ее крови выдернул из волчьего сна, который предшествует возвращению в человеческое тело, перед хрустом костей, боли от рвущихся сухожилий… Перед глазами туман, кровавое марево. Я знаю, что яд проник в мои вены, знаю. Что он отравил меня и течет внутри, подбираясь к сердцу, яд, который убьет меня, как только начнется обращение. Но вместо этого ощутил на языке сладкий вкус самого невыносимого вкусного нектара. Он взбрызнулся мне в горло и, как саананский фейерверк, расплескался внутри, нейтрализуя яд, растворяя его своим концентратом, и я не могу сдержаться, я вгрызаюсь в ее руку, мой зверь сходит с ума от желания ее сожрать, от нахлынувшей похоти, от яростной пульсации во всем теле, и тут же начинается обращение.

Впервые на ее глазах. Впервые вообще на чьих-то глазах. Привычная ломка, выворот костей, распарывание плоти и десен, когда когти и клыки в прямом смысле слова вдираются обратно в мясо и исчезают под ним, оставляя синяки и кровь во рту и на руках. И я ищу ее темным от боли взглядом, отчаянно выцепляю в полумраке, впиваюсь в бледное лицо, обрамленное ярко-алыми кудрями, и испытываю облегчение, наслаждение, оргазмические спазмы от удовольствия, что она здесь, от созерцания ее лица, губ, ее тела. Ненависть слишком измучена и слаба, ее поработили жажда и тоска. Раздавили в хлам, подмяли под себя и восторжествовали над ее падением. Окровавленный, голый стою перед ней, испачканный землей, снегом, грязью со слипшимися волосами, без маски… И вижу, как она плачет, как текут по прекрасным щекам хрустальные слезы, как идет ко мне шаг за шагом, дрожа и шатаясь, как пьяная.

Оказывается, можно соскучиться так, чтобы зубы сводило. Чтобы все тело ломало по твоей женщине. Ломало в жалкие крошки, потому что слишком долго был без нее. Вдали или близко — на самом деле не имело никакого значения. Главное — что без нее. И я стою и смотрю на нее, а мне кажется, я слышу этот чертов хруст своих же ломающихся вдребезги костей… снова уже от голода по ней. И мне плевать на это. Плевать на все, потому что есть нечто хуже, чем распрощаться с собственным скелетом. Эта жажда. Жажда по ее губам, по ее поцелуям, по вкусу ее кожи. Жажда, затянувшаяся так надолго и так крепко охватившая мощной хваткой горло, что кажется нереальным продержаться еще хотя бы секунду…

К ней одним шагом, чтобы притянуть к себе, чтобы впиться губами в ее губы и громко застонать, сделав первый глоток. Глоток ЕЕ. Жадно сминать их, прикусывая и проталкивая язык к ней в рот, чтобы сплестись с ней в единой форме, не прерываясь даже на то, чтобы сделать вдох воздуха. Прижимая Одейю к себе руками, впечатывая рисунок ее кожи в свой, чтобы насытиться каждой саананской клеткой тела. Все остальное потом. Разговоры, ненависть… Я хочу ощутить, что мы оба живы. Что я, им иммадан, все-таки жив.

Безумие? Неееет, саанан меня раздери, нееет… это необходимость. Проклятая жизненная необходимость поглощать эту женщину любым доступным способом.

И отстранившись через целую вечность, чтобы позволить вдохнуть ей кислорода, чтобы наконец самому позволить себе рассмотреть ее лицо, ее сияющие бирюзовые глаза с расширенными темными зрачками, ее слегка припухшие губы, которые облизнула быстрым движением языка, а я не могу сдержаться и прихватываю самый кончик пальцами, чтобы наклониться и лизнуть. Ее язык, ее губы… сожрать… вечный неутолимый голод, сопряженный с желанием сожрать именно эту женщину. Но перед этим отыметь ее, утвердить на ее теле печать, заклеймить, оставить запах своего тела и своих пальцев.

И хищно усмехнуться, оскалившись, когда в ее глазах сверкнула в ответ та же жажда.

— Я хочу тебя, — прорычал и, снова наклонившись, наброситься на ее губы, сжимая ладонью упругую грудь под тканью свадебных одеяний.

* * *