Читаем Ошибка Клео полностью

Он задавал ей вопросы. Никто никогда не спрашивал у нее разрешения ни на что. Клео была в восторге от мягких интонаций Жан-Кристофа, от его ошеломляющей уважительности и едва слышного голоса, похожего на шепот. Но язык Жан-Кристофа у нее во рту напоминал устрицу, мертвую и живую одновременно, влажную и липкую; он слишком быстро двигался и проник в нее слишком глубоко, винный дух мешался с привкусом пряного соуса, от него веяло горьковатой затхлостью, и он, как резиновая трубка, все шарил и шарил у нее во рту. Ее охватило неудержимое желание вытолкнуть его назад вместе с остатками слюны. Клео вытерла рот тыльной стороной руки.

– Фу, как обидно, Клео!

Может, она слишком напряжена? Танцовщица должна быть в согласии со своим телом. Жан-Кристоф не скрывал удивления. Досады. Разочарования.

Если что, Паула сделает ему расслабляющий массаж, добавил он. Она в этом мастерица.

– Можно? Закрой глаза, Клео.

Клео, тринадцать лет, пять месяцев и сколько-то там дней, повиновалась. Отказаться значило бы признать, что она фригидна.

За закрытыми веками Клео проносились млечные пути медно-красных ромбов, кровь отбивала в висках свою мелодию, накатывавшую приливами и отливами. Оранжевое полотняное платье задрано, колготки спущены, ноги обмякли, в голове путаница мыслей. Главное – не открывать глаза. Показать себя с лучшей стороны. Это просто очередная проверка. Они должны убедиться, что ее просто так не собьешь с цели. Металл холодного кольца, теплые нервные пальцы, влажное дыхание.

Расслабься, Клео.

Ну, давай, расслабься!

Расслабишься ты или нет?

Пальцы, похожие на злобных насекомых, отчаявшиеся проникнуть туда, куда во что бы то ни стало пытались проникнуть, ночные насекомые, которые улетят, как только настанет рассвет, главное – не шевелиться.

Не очень-то ты возбуждаешь, Клео. Деревяшка.

Простите, но ей надо в туалет. Она шлепала голыми ногами по полу, заблудившись в квартире, в которой раньше видела только столовую, открывала одну дверь, за ней другую. Сидя на унитазе, она прерывисто дышала и считала голубые и бежевые плитки на полу. И пять – и шесть – и семь – и восемь. Маленькая невеста. Это хорошо или плохо? А чей-то голос уже звал ее:

– КЛЕ-Е-Е-О!

Жан-Кристоф побарабанил ладонью по дивану, приглашая ее сесть рядом. И тогда у Клео вырвались сбивчивые, спотыкающиеся слова. У нее, она только что заметила, впервые начались месячные, и у нее, извините, ужасно болит живот.

В следующий раз.

Клео шла и шла, а улицы ветвились в загадочном переплетении. Утица Ассонпсьон, авеню Клебер, авеню Ваграм. Сена казалась более тяжелой и бархатистой, чем в Ножане, где родители любили весной прогуливаться по набережной. Клео остановила одного прохожего, затем второго. Как доехать до Фонтенэ? Никто не знал, где находится Фонтенэ.

Она наудачу села в автобус 30-го маршрута, лишь бы убраться подальше от этой квартиры. Убаюканная теплом радиатора, согревавшего ноги, и рокотом мотора, слышного, когда автобус стоял в пробках, Клео закрыла глаза. Водитель подсказал ей, где сойти, чтобы пересесть на скоростное метро, он даже дал ей льготный билет – наверное, решил, что ей еще нет тринадцати лет.

За закрытыми веками снова появились ромбы; картинки мерцали в хаотичном ритме, напоминая слайды, которые отец после отпуска раскладывал на столе в гостиной. Насекомые. Пальцы. Танцовщицы. Ее дядя, в новогодний вечер не сводивший глаз с часов, чтобы не пропустить, когда по телевизору начнется трансляция шоу из кабаре «Лидо». Он работал там официантом. Клео наизусть знала его рассказы о том, как после представления танцовщицы выскальзывают через заднюю дверь на улицу, где их ждет такси, чтобы избавиться от назойливых посетителей, почему-то уверенных, что имеют на них право. Это удовольствие для глаз, повторял дядя, грозя указательным пальцем. Руками танцовщиц не трогают.

От ужина она отказалась, съела только йогурт. Брат завопил, что она, видать, села на диету; отец закатил глаза. Все четверо как будто соблюдали негласную договоренность, что они – обычная семья, из которой дочь по средам иногда исчезает. Клео никому не могла пожаловаться, что ее втянули во что-то отвратительное. Она принадлежала тайной квартире, адреса которой не знала.

Голова у нее кружилась, словно ее сбросили с самолета, и она ощущала космическое одиночество. Посреди ночи она проснулась от рвотных спазмов, ее вывернуло одной желчью. У нее стучали зубы. Постель, казалось, пропиталась запахом «Опиума», флакон которого был спрятан под кроватью. Клео нараспашку открыла окно, в комнату хлынул прохладный воздух, но болотистая смесь мускуса и пачулей не выветривалась.