Читаем Осень добровольца полностью

Расходимся подавленные.

Под иконостасом в конце коридора зажигают свечи в память об убитых. Татарин был мусульманином, но всё же нашим товарищем.

На войне грустить нельзя. И даже запрещено.

От грусти нас отвлекает Тайга, появившийся с хорошими новостями: на крыше высотки в соседнем дворе ловится телефонный сигнал и даже есть интернет. Одно время связь отключали в этой части республики, чтобы не пользовались наводчики. Теперь включили снова.

Надев разгрузки и снарядив автоматы, мы отправляемся обновлять мессенджеры, которые молчали три недели.

Подниматься на полуразрушенную высотку нужно пешком по заваленной мусором лестнице: лифт не работает. В броне идти тяжело, но я это воспринимаю как тренировку. Зато в бою смогу в ней бегать и прыгать.

Командиры предупреждали не толпиться наверху — враг засечёт активность, и в высотку прилетит снаряд. Но на верхнем этаже оживлённо. Бойцы не только из нашей, но и из других рот собрались, чтобы лично увидеть это чудо — интернет. Чудо, как часто бывает, явлено не всем. Нужно долго махать телефоном в воздухе, переходя от одного пролома в стене к другому, чтобы зацепить сеть и получить сообщения из дома. О том, чтобы зайти на какой-нибудь сайт, нет и речи.

После нескольких неудачных попыток я отправляю жене свою фотографию в военной форме. И тут же получаю от неё сообщение: «Ты — вся моя жизнь». Сердце сжимается. Я знаю, чего стоят моей жене эти слова. Сдержанная и избегающая всякого пафоса, она никогда не говорит даже простого «люблю». Ещё я знаю, что обязательно должен вернуться. Если погибну, то загублю сразу две жизни — свою и её. Но нельзя давать чувствам воли, иначе можно испугаться за свою жизнь — и отступить перед опасностью. Будь что будет. Судьба сама распорядится моей жизнью лучшим образом. Если буду достоин, вернусь домой героем. А если недостоин, то и возвращаться стыдно.

Больше я никому не пишу и не звоню. Брожу среди обломков штукатурки и торчащей из стен арматуры, слушая, как бойцы что-то втолковывают родственникам: обсуждают семейные дела, решают деловые вопросы. Мне всё это кажется малозначимым.

— А давайте позвоним Веронике! — неожиданно предлагает Барон, вспомнив девочку, написавшую письмо солдатам. — Я телефон записал.

Это хорошая мысль.

— Привет, Вероника! Это солдаты с фронта звонят! Ты нам письмо прислала с рисунком и игрушку, помнишь? Спасибо тебе!!! — наперебой кричим в трубку, боясь, что связь прервётся.

— Ой! — испуганно отвечает девочка. — Пожалуйста!

Спускаемся уже спокойными и собранными. Зачем мы здесь? Зачем наши товарищи гибнут? Ради близких. И ради этих детей. Чтобы росли и не боялись восставших из гробов фашистов. Наши деды заколотили их туда крепко. Добренькие «партнёры» больше семидесяти лет занимались некромантией, чтобы воскресить эту нечисть. Но ничего, загоним оживших мертвяков обратно.

★ ★ ★

Возвращаясь в располагу, замечаю в соседнем дворе местных жителей. Мужчина средних лет раскручивает электрический провод, на лавочке рядом сидит женщина, греется в лучах тщедушного осеннего солнца.

Возле крыльца устроен небольшой огород с кустами смородины, здесь же — самодельная душевая кабина: канализация в доме не работает, как и электричество.

Я не спеша подхожу к гражданским, надеясь, что не напугаю их. Вид у меня устрашающий: автомат, разгрузка с кучей магазинов, всклокоченная борода — дресс-код и корпоративный стиль «Ахмата».

— Здравствуйте. Что вы делаете?

— Так это… ваши согласились нас к генератору подключить. Теперь у нас тоже свет будет, — отвечает мужчина.

Электрический свет! А как же маскировка?! Но стёкла в доме отсутствуют, оконные рамы затянуты коврами: свет не пробьётся.

— Что-нибудь вам нужно? Продукты, вода?

— Продукты есть. Гуманитарку на той неделе раздавали. Воду военные привозят.

Я обещаю принести ещё продуктов, но разговор не клеится. Я стесняюсь гражданских, а они меня побаиваются: мало ли, ходит, интересуется, а потом проблемы начнутся.

Мне хочется расспросить их о жизни, об отношении к войне, к приходу России, о том, как пережили штурм города. Но когда вооружённый человек задаёт вопросы, это не интервью, а допрос. И я заранее знаю, что мне ответят что-то односложное, осторожное.

Однажды на курсы известного российского фотографа, проводившего мастер-класс в Африке, пришёл богатый студент. Он буквально воспринял совет найти «фиксера» — местного авторитетного человека, способного провести в деревню и договориться с местными жителями о съёмке (иначе селяне могут оказаться не слишком приветливыми). В качестве фиксера студент (деньги позволяли!) нанял местного криминального авторитета, чуть ли не полевого командира. Съёмка аборигенов выглядела так: вооружённые люди выбивали дверь хижины, вытаскивали несчастного жильца во двор и кричали: «Снимайте, сэр! А ты не шевелись, гад, а то убьём!». Студент сам был не рад тому, во что ввязался, — но было поздно, приходилось фотографировать…

Такого интервью я не хотел бы. Но женщина не против поговорить с солдатом:

— Живём неплохо. Нас в доме четверо. Мы вдвоём, ещё мужчина этажом выше и дед в соседнем подъезде.