Читаем Осада (СИ) полностью

Зараза, доставшаяся ему в наследство с пятьдесят восьмой, куда набирали и уголовников, и наркоманов, и всех, кого удалось нагрести, лишь бы пополнить состав, проявила себя почти немедля, как он ни боролся с ней. Сразу после объявления о конце войны, в городах и поселках полуострова начались массовые погромы, в которых участвовали и его воины, коли их можно назвать так; горячие головы остановить удалось только через неделю. А по их окончании началось повальное мародерство, а в Феодосии и откровенный бандитизм. Беженцы потекли из городов и поселков Крыма рекой. Кто в пока еще целую Украину, а кто и в горы.

И еще не забывать о зомби. Он вздохнул. Странно, но за последние дни мысли о живых мертвецах  отошли на второй план, затерялись в суматохе и беготне; да и последние себя проявляли не слишком активно, словно отсиживались где-то, как это не раз бывало за время вторжения. Вот и сейчас затихли, и только в Тамани продолжались локальные стычки со спецназом ФСБ, который не смог сдержать натиск мертвецов и отдал власть ходячим трупам. А потом через полуостров потекли беженцы, самых разных национальностей и вер, многие были с оружием, схватки возникали постоянно. Кавказ, он такой. И теперь, когда его объяла гражданская война, люди спешили в Крым, считая его землей обетованной. Еще бы ведь там армия.

А следом двигались зомби. И порой не различить было, где они, а где изможденные, измученные дорогой люди. Бойцы, охранявшие Керчь, часто и не разбирали. Им тоже приходилось несладко, ведь замены не было с начала кампании. И теперь, судя по тому, что происходит с Россией, не предвиделось. А ведь круглосуточно приходилось отбивать атаки живых и мертвых, первые вступают в перестрелки, едва достигнув берега, вторые набрасываются со спины на дежурящих на блокпостах, едва те отвлекутся. Корнеев часто ездил в Керчь, еще во время кампании, говорил ободряющие слова, тогда ему самому верилось в скорое окончание.

Сейчас не верится ни во что. Он вздохнул еще раз, склонился еще ниже над столом. Почувствовав, как невыносимо устал, не за прожитые годы, но за несколько последних дней. Камнем на шею, горбом на плечи. Невыносимо устал, хоть криком кричи. Вот только помощи ждать неоткуда и ему. Никому из осажденных на проклятом полуострове.

86.

После празднеств город долго приходил в себя. Вернулся. но не полностью. Или не совсем. Сам ритм сломался, переменился, Косой заметил это числа двадцать седьмого – двадцать восьмого, дней он не разбирал, словом, когда ему понадобилось вновь пройтись среди опостылевших живых и прикупить продуктов. А как раз до того ему приснилась та женщина, что с ним была… та самая, мертвая.

Но во сне она оказалась живой, он знал ее, он холил и лелеял ее, дорожа каждой минутой, проведенной вместе, они бродили по парку и спускались к водам Ижевского пруда, она кормила уток, жирных, наглых, требующих больше хлеба, едва не давящихся им, глядя на них у Косого возникала странная подспудная мысль – а почему бы не зажарить пару, как он это делал прежде, когда они с Чумой сумели изловить на свалке одну из таких красоток и оприходовать ее до прибытия хозяев. Тогда еще и утка послужила яблоком раздора. А он, во сне вспомнив об этом случае, поднял глаза на женщину, и попросил у нее пойти в кафе, ведь ныне у него есть деньги, пусть он ночует на кладбище, но он нашел сокровище и теперь достаточно презентабелен, чтобы позволить себе такую роскошь.

Женщина посмеялась, когда Косой заговорил о сокровище. Заметила, что прежде он говорил о сокровище иначе, имея в виду ее, ныне его мнение изменилось? Он помотал головой, прижал ее к себе, но она сослалась на время, поспешила уйти. А он отправился домой, как странно, не на кладбище – небольшой уютный домик предстал его глазам, наверное где-то на окраине Ижевска, он не помнил таких, хотя с уверенностью вошел, снял пальто, на улице было прохладно, налил себе рюмку коньяка, присел у камина, разжег огонь. На журнальном столике валялись ненужные бумаги, предназначенные для сожжения, какие-то записи, черновики, все то, что отслужило свой срок. Он задумчиво проглядывал листы еще раз, комкал и бросал по одному в огонь. И вдруг обнаружил пачку писем, перевязанных шелковой лентой. Начал читать – и безмерно удивился. Письма оказались написаны его почерком, и все адресованы куда-то в другой город, кажется, совершенно незнакомой женщине. Нет, почему незнакомой, просто имя другое, не то, что она говорила ему, а он с удовольствием повторял, наслаждаясь каждым слогом. В процессе чтения Косой несколько раз прерывался, удивляясь на себя, на нее, и более на то, каким образом письма попали в охапку бумаг, предназначенных к уничтожению. И, еще больше, оттого, что не нашел ни единого ее письма. Перерыл все, все бумаги не только на столе, но и в ящиках письменного стола. Нет, ничего. И проснулся.