Читаем Осада Ленинграда полностью

В начале 1942 года произошло еще одно событие. С внешней стороны оно было более скромным, чем разгром нескольких продовольственных лавок. С точки зрения своего политического значения, если помнить особые условия советской жизни, много большим. Две организации жен ИТР (инженерно-технических работников), связанных каким-то клубным объединением, обратились с петицией на имя правительства, в которой просили ради погибающих детей сдать город немцам. В петиции, как говорят, указывалось на практику международных отношений, в частности, на недавнее объявление Парижа открытым городом. Удалось ли достигнуть их представителям кого-либо выше Попкова, мне осталось неизвестным. В городе это выступление, по-моему, большого впечатления не произвело, хотя о нем узнали многие люди. Один старый инженер заметил: «Ну, если эти не выдерживают, то плохо дело». «Плохо дело» относилось не к общему положению в стране, а только к участи ленинградцев. Большее внимание у меня привлек обмен мнениями по данному вопросу нескольких жен партийных работников. Прежде всего сам факт разговора на данную тему при мне – беспартийном. Второе – характер разговора: они не осуждали выступавших жен, а только воспроизводили историю события. Дело было, видимо, действительно плохо. Вообще же, в самом Ленинграде я особенно не обратил внимания на данный случай; было чересчур много другого, более актуального. С большим интересом я прослушал еще раз историю данного выступления по дороге на Кавказ. В вагоне с нами оказался крупный работник одного из районных комитетов партии – жена эвакуирующегося преподавателя. На подведомственной ей территории зародилось как раз данное выступление. Нужны были особые условия, чтобы вызвать воспоминание о нем. Путь был тяжел. В переполненном товарном вагоне люди ссорились, вздорили, только не роптали. Партийная работница из райкома, по собственному признанию, не голодавшая, вспоминала уже НКВД, который «умеет хорошо ставить головы на место». Один день был совсем тяжелый. Больше суток мы не получали пищи, а какие-либо собственные продукты у всех абсолютно, даже у нее, иссякли. Наконец в 3 часа ночи эшелон дотянулся до большой станции, где спасающиеся ленинградцы побежали за горячим обедом, хлебом и другими продуктами. Все это выдавалось на специальном пункте. У людей настроение изменилось к лучшему. Случилось так, что я оказался в очереди рядом с той женщиной. Она была тоже в хорошем настроении и начала повествовать о значении в жизни выдержки. Здесь же вспомнила неразумных жен ИТР, не вытерпевших, потерявших веру в свою власть, которая всегда спасет, и доставивших ей (не власти, а члену райкома) столько неприятностей. Говорить о неприятностях, какие были доставлены самим женам ИТР после подачи петиции, она не стала.

В феврале начинается некоторое увеличение продовольственных выдач. Хлебные нормы достигают для рабочих (первая категория) 500 грамм. Для служащих (вторая категория) – 400 грамм. Для иждивенцев (третья категория) – 300 грамм. Строго регламентируется система выдачи хлеба. Последний можно было получать только за «сегодня и завтра». Практически все получали сегодня на завтра. Всякие отступления от данного правила строго запрещались. В большинстве магазинов не помогали никакие мольбы – дать хлеб вперед. Приказчиков за это карали, а потерять место в те дни в хлебном магазине равнялось едва ли не самоубийству. И все-таки находились лица, которые, рискуя собой, не выдерживали и продавали на день вперед против указанного. В начале марта появились отдельные магазины, где по каким-то соображениям разрешили все-таки продажу хлеба на день-два вперед. У них стояли, как правило, большие очереди людей.

Кроме хлеба выдается некоторое другое продовольствие: крупы, масло, сахар, даже мясо. Все это в исключительно ограниченных размерах. В среднем недельная выдача кроме хлеба была достаточна не больше чем на один – полтора дня питания. Это по нормальным условиям. Истощенные же организмы дистрофиков требовали много больше пищи, чем обычно. Мои знакомые, получавшие 500 грамм хлеба в день, говорили, что осенний паек в 125 грамм легче переносился. Сейчас много мучительнее. Надежды на увеличение норм выдачи хлеба и других продуктов в марте не оправдались. За несколько дней до выезда из Ленинграда мне пришлось видеть в хлебном магазине горько плачущую женщину, у которой умер прошлой ночью сын-мальчик. Она рассказывала, как он успокаивал ее: «Надо немножко потерпеть, мама, скоро увеличат паек, я выздоровею, и мы заживем хорошо, хорошо». Такими же беспощадными, как продовольственные условия, оставались морозы. За все время я помню только один день, когда было как будто не так холодно, можно было даже опустить воротник пальто. Смертность населения опустилась, как говорили, до 6 тысяч человек в день, но продолжалась систематически. В начале марта мне пришлось посетить нескольких студентов, чтобы предупредить о возможной эвакуации. В двух местах я видел большие комнаты, обитатели каждой из них, числом 5–6 человек, лежали по углам, умирая.