Читаем Осада Ленинграда полностью

Свои продовольственные запасы ленинградцам приходилось всячески экономить и растягивать. Они исключительно терпеливо, долгими часами, с раннего утра стояли в очередях и были рады получить на всю семью «граммы жира, фунты крупы». Ведь это продлевало жизнь. Люди бродили по рынкам (толчкам) города, мучительно пытаясь что-то купить, больше обменять; последние хорошие ботинки на кусок какого-нибудь жира, полученный по карточкам свой же шоколад на кусок хлеба или сколько-то грамм крупы или несколько фунтов картофеля и т. д. «Что он, шоколад-то? – рассуждал какой-нибудь рабочий-сезонник. – Картошка-то с сольцой, оно привычнее… А главное, на несколько раз мне». Заскорузлые руки и такое же лицо этого человека, уверенность, с какой защищалась разумность произведенного обмена, невольно привлекали внимание. Действительно, вернется он, случайный пленник Ленинграда, в свое темное неуютное общежитие, сварит у какой-нибудь печки несколько картофелин и «закусит, окуная их в сольцу», как это самое делает его семья в какой-нибудь деревушке. «Главное, что на несколько раз».

Достать на толчках в те дни что-либо съедобное, хоть бы в самых малых размерах, было исключительно тяжело. Помимо отсутствия продовольствия само положение, при котором три миллиона голодного населения оказались заперты в каменном массиве Ленинграда, было чересчур исключительно. Всем нарушителям порядка, начиная с профессиональных спекулянтов, быть может, и приготовивших какое-нибудь продовольствие для продажи, нужно было время, чтобы ориентироваться в подобных условиях. Второе, был строг аппарат милицейской власти. Толчки и в невоенных условиях существовали больше de facto, чем de jure. Всякие же попытки приобретения на них и тем более продажи продовольствия в начавшиеся дни осады являлись просто опасными. Позиция власти в этом вопросе оставалась неизменной. Это можно было знать не только из непосредственного опыта общения с милицией, но и из специальных радиопередач. Я помню мрачный, мрачный вечер второй недели октября. Вещало радио. Сначала выступила какая-то женщина, говорившая о предприимчивости группы жен красных командиров в создавшихся тяжелых условиях жизни. О продовольственном вопросе она сказала: «Трудновато». Затем последовало выступление прокурора. Продолжалось оно минут 15–20 и заключалось в перечислении всех обнаруженных случаев создания продовольственных запасов (не продажи – только запасов), с указанием числа лет принудительных работ для виновных. Фигурировал, кажется, и расстрел. Говорил прокурор каким-то противным сладким голосом, становившимся совсем слащавым, когда указывался срок или вид наказания. Делалось это, видимо, для большей убедительности. Оставалось все же неясным, почему некоторые домохозяйки должны идти в лагерь. Из самой речи прокурора было видно, что запасы их продуктов небольшие и, кроме того, они привезены из деревни или сделаны до войны, когда это не запрещалось.

И все же люди дерзали… Напрягая все силы, они бродили в северных окрестностях Ленинграда, где не было немцев, пытаясь за большие деньги или вещи достать 10 фунтов картофеля, или буханку хлеба, или 200–300 грамм какого-нибудь жира. Это было почти безнадежно – деревни сами ничего не имели. Кроме того, добытые крохи продовольствия могли быть отняты. На входных и выходных пунктах города стояли милиционеры, обязанные контролировать и задерживать всех идущих с продуктами, полученными без карточек. Но в случае успеха это обещало какое-то увеличение продовольственных ресурсов. Это обещало жизнь. Люди ходили около конюшень, когда там еще стояли лошади, и просили у конюхов продать или обменять жмыхи, предназначенные для их животных. Люди изыскивали и придумывали все, что можно, для поддержания жизни родных и своей собственной. В ноябре, когда еще ходили трамваи, многие родители посылали детей или отправлялись сами на острова, в пригороды с лопатами в руках, чтобы достать из-под снега опавшие листья. Это была все-таки зелень, ее можно было сварить в супе… Она обещала продлить жизнь.

Самым ценным, что спасалось во время бомбежек, был рюкзак или мешок с продовольствием всей семьи – то «сердце», опустошение которого означало приближение к витающей уже смерти. Многие-многие ленинградцы, возвращаясь домой в конце октября – ноября после очередного ночного налета, разрешали себе за это «испытание» выпить чаю с САХАРОМ, а может быть, и что-нибудь съесть. Похлопывая при этом свой драгоценный мешок, они говорили: «Остается на 14–15 дней. После этого, если даже прекратят выдачи по карточкам (хлеб – смотри, уже по 150 грамм дают), можно прожить сорок дней без пищи. Ну, да и по карточкам, может быть, не прекратят совсем выдачи. Одним словом, два месяца продержимся. За это же время “решится”»… Бедные ленинградцы не знали тогда, что сорокадневный период возможной жизни человека без пищи принадлежит другой эпохе. Для них же, людей, не только истощенных предварительным голодом, но и несущих на себе непомерную тяжесть войны, действительны другие сроки.