Читаем Осада Ленинграда полностью

За несколько лет до начала войны я был с группой студентов на обследовании старых русских кустарных промыслов в Павлове, расположенном недалеко от г. Горького (бывш. Нижний Новгород) на реке Оке. Помимо обследования студенты должны были провести некоторые практические занятия в цехах и конторах отдельных предприятий. В один из дней, убедившись в том, что студенты на местах и работают, я решил посмотреть местечко, и даже не самое местечко, а его окрестности. Некоторое время я шел вдоль чудной Оки, плавно катящей свои воды, позже свернул в сторону, направившись к линии железной дороги, соединяющей Павлово с Горьким. Был чудный жаркий июльский день, какими богата центральная полоса России. Ничто, казалось, не предвещало дождя. Однако за поворотом дороги встретил резкий порыв ветра, ему последовал второй, третий. Началась настоящая буря. Поднялись целые песчаные облака, а минут через 10 грянул проливной дождь. К счастью, увидав невдалеке у полотна железной дороги будку стрелочника, я успел добежать до начала дождя и попросить пристанища. Мой чересчур приличный городской костюм мало расположил к себе хмурого стрелочника, мужчину лет 50. Однако завязалась беседа. Около двух лет, в период между окончанием средней школы и высшим учебным заведением, мне пришлось быть сельским учителем в одной из заброшенных деревушек Тамбовской губернии. Там я получил первое крещение настоящей жизни, не чиновничьей, а крестьянской, там постиг премудрость народного языка и народной психологии, стараясь не терять их и дальше в своей жизни. Обнаруженное знание последних сделало приличный костюм горожанина, быть может, и плюсом. «Видать, из бывших, не коммунист, наши дела понимает», – решил, надо думать, мой собеседник. Усилившаяся буря превратилась между тем в настоящий ураган. В своей жизни я не раз убеждался, что сильные явления общественного или природного характера всегда создают большую доверительность в отношениях между людьми, захваченными этими явлениями. Так было и тут. От дождя, предупредившего засуху, разговор перешел к общему положению крестьянского хозяйства, и я увидел перед собой одного из тех мудрых мужиков, блестящих природных ораторов, какими так богата серая и неказистая русская деревня. Большой процент этих мужиков сложил свои кости в Хибинах, в Чибью, в Норильске, на Колыме, на Баме и других концентрационных лагерях необъятной России. От крестьянского хозяйства, дававшего в высшей степени мрачную картину, разговор перешел к положению местных рабочих, представителей ведущего класса Советской страны. К ним принадлежал, собственно, и мой собеседник – стрелочник по своей профессии. Сколько было приведено тут соображений. «Нищенская заработная плата – известно. Государство должно фабрики и заводы строить. Европу “превзойти” хотят. Нет у него таких денег, чтобы нашему брату в сапогах на подошве круглый год ходить. Потерпеть, говорят, надо, ну потерпим. В Соловки никому неохота. Опять же насчет харчей. Хлеб насущный есть, ничего не скажешь; ну а к хлебу, окромя картошки, ничего не полагается? Не хватает для нашего брата. Но вот, промежду прочим, почему земли приусадебной не дают – никому не известно. А сколько этой земли пропадает – ни городским, ни колхозу, ни государству, ни железной дороге. Птицу, или скажем, порося, не заведи. Накопление несоциалистическое устроишь. Классовое положение потеряешь, в кулаки и частного предпринимателя превратишься. Так и маешься, ни государство тебе, ни сам себе. Интерес пропал. Тяжко». Все эти мысли, развитые в ярких и сочных формах русского народного языка, были закончены сильной фразой: «Большевики отняли аппетит жизни». Я почувствовал, что разговор надо кончать, мой собеседник также понял это. К тому же ураган и дождь кончились. Подобные разговоры не рекомендуются и очень даже не рекомендуются в Советской стране. Но с своим собеседником я расстался тепло. Мы поняли, что друг для друга не страшны.

Эта формула «большевики отняли аппетит жизни», сказанная представителем самой гущи народа, очень верно характеризовала политическое настроение последнего.

Известной близостью к советскому строю характеризовалась часть вновь созданной интеллигенции. Процесс ее «политического разложения» был актуальнее, конечно, чем молодых индустриальных рабочих. Это объясняется не только тяжелыми материальными условиями жизни, но и постоянным ростом правосознания этой части населения, неизбежно восстающей против силы, которая вызвала ее к жизни. Во время ежовщины было неслучайно уничтожено большое количество новой интеллигенции. В случае переворота и победы в России здоровых политических сил ее основная часть пошла бы за ними искренне.