Читаем Орленев полностью

броская, красота южноевропейской женщины, не то францу¬

женки, не то испанки. Во всяком случае, на русскую «инферналь-

ницу» в духе Достоевского она не была похожа, и выбор ее па

роль Грушеньки вызвал в труппе недоумение. Орленев не при¬

слушивался к этим толкам, с первого взгляда он поверил в звезду

Назимовой и по праву гастролера настоял на своем.

Играла она Грушеньку, я сказал бы, очень толково, она была

умная и деловая женщина и все делала толково, но воодушевле¬

ния в ее игре не было. Орленев этого не замечал, захвачен¬

ный своим испепеляющим карамазовским чувством. В книге

А. А. Мгеброва, актера МХТ и Театра Комиссаржевской, извест¬

ного театрального деятеля первых послереволюционных лет,

друга и соратника Орленева, оставившего о нем очень интерес¬

ные воспоминания, говорится, что «Алла Назимова была, быть

может, единственной женщиной в жизни Орленева, которую он

действительно глубоко любил. В нее он вложил все свои творче¬

ские силы. Из нее он создал актрису, которая... стала знаменитой

в Америке» 21. Эту любовь можно назвать наваждением, лихорад¬

кой, и их неожиданное и трагическое для Орленева расставание

в Америке в 1906 году оставило незаживающий след в его памяти.

Тогда в Костроме ничего в заведенном порядке жизни актера

на гастролях как будто не изменилось — и все стало другим. На¬

зимовой очень нравился Орленев, но виду она не подавала и дер¬

жалась изысканно любезно, хитро уклоняясь от объяснений. При¬

выкший к успеху у женщин, он был несколько растерян и не

знал, как себя вести. В ожидании каких-то необыкновенных и

счастливых перемен он репетировал Карамазова и потом, сыграв

его, день за днем повторял эту роль, не чувствуя усталости. «Го¬

товя любую роль, я всегда знал — через столько-то часов или

минут кончится спектакль, наступит обыкновенная ночь, за ко¬

торой последует снова день со своими будничными делами, ра¬

достями и заботами,— пишет Л. М. Леонидов в своих воспомина¬

ниях.— А когда я шел играть Митю... я как бы шел на муки, на

страдания, и завтрашний день пропадал из поля моего зрения» ".

Орленев играл Митю легко, сам удивляясь этой легкости.

В дни, когда шла инсценировка «Преступления и наказания»,

уже с утра он был мрачен, подавлен, неразговорчив и только

после спектакля приходил в себя. Совсем по-другому он чувство¬

вал себя, когда играл Карамазова. «Настроение у него было доб¬

рое, слегка приподнятое,— вспоминает Вронский.— «Исповедь

горячего сердца» — монолог в первой картине, который длится бо¬

лее получаса, не отнимал у него силы, и в дальнейших картинах

он не чувствовал никакого упадка энергии» 23. Так было в поздние

годы, так было и в ту костромскую осень, когда он встретил На¬

зимову и, обжегшись се холодом, все свое нерастраченное чув¬

ство отдал Достоевскому и его герою. Внезапная и пока еще не

нашедшая ответа любовь открыла ему заповедный мир Карама¬

зова; исиоведыическое, проникнутое автобиографическими моти¬

вами искусство Орленева расцветало от таких жизненных встря¬

сок. Раскольникова ему надо было понять и к нему привыкнуть —

там была теория, тайна, эксперимент, а здесь была сама при¬

рода — вздыбленная, разъятая, бедственная, но близкая ему

в каждом ее движении. И от избытка чувств ему хотелось как

можно чаще играть Митю Карамазова, играть повсюду, куда

только его не позовут, и, конечно, в Петербурге у Суворина, где

ждали его возвращения.

До того как попасть в Петербург, он постранствовал по про¬

винции: из Костромы поехал в Вологду, город своей артистиче¬

ской юности,— к антрепренеру Судьбинину. И здесь успех

у него был шумный — он играл Карамазова и стал готовить роль

Гамлета в переводе Полевого. Работать он согласен был с утра

до ночи: «хотелось все больше и больше развернуть себя»,— пи¬

сал Орленев об этой осени 1900 года. Сильное чувство не давало

ему ни минуты покоя, от рассудительного профессионализма,

как-никак нажитого им за годы скитаний, теперь не осталось и

следа, планы у него были романтически дерзкие, и ему казалось,

что все задачи ему по силам. Он начнет с Гамлета... Пока что он

с самозабвением играл Карамазова, из Вологды на какое-то время

вернулся в Кострому, потому что здешняя публика «еще не пере¬

смотрела» все его спектакли. Из Костромы отправился в Рязань,

куда зачем-то приехал уже очень знаменитый Шаляпин. Они

были давно знакомы и относились друг к другу с интересом, но

без особого расположения; их беседы обычно заканчивались ссо¬

рами, что не мешало им спустя какое-то время встречаться как