Читаем Орленев полностью

ется, вспоминает какие-то пустяки, дает ненужные советы, и все

под аккомпанемент журчащей речи столетнего Богдана Курю-

кова. Сцена с выборными была поставлена в суворинском театре

в духе нарочитой картинности «Князя Серебряного», которую

Щедрин в «Современнике» называл византийской. Федор спа¬

сался от неприятного ему разговора юмором, но юмора хватило

ненадолго. От шума и пестроты впечатлений он чувствует себя

растерянным и хочет куда-нибудь поскорей убраться. Этот калей¬

доскоп утомляет его, а монотонно повторяющиеся реплики старца

Курюкова вызывают у него раздражение. Зачем эти кровавые

призраки отцовского царствования? «Да что ты, дедушка, одно

наладил!.. С секирами! С секирами!..» И как итог этого разви¬

тия — неожиданный и в психологическом отношении парадок¬

сальный финал: Шуйский, как мы уже знаем, ближе Федору и,

главное, понятней, а опору он находит в Годунове, и, уходя со

сцены (по ремарке автора — заткнув пальцами уши), так и не

разобравшись, чего ждут от него выборные, он говорит им:

Что ж — это слабость Федора, его капитуляция, и Орленев

не пытался ее скрасить, но его царю-интеллигенту для чувства

масштаба, для трагического размаха роли нужен был Годунов

пушкинского письма. Он обратился к Тинскому, игравшему эту

роль у Суворина, и умолял пойти ему навстречу, «изменить не¬

которые мизансцены» и сделать нужные для него детали3. Тин-

ский откликнулся на эту просьбу.

И еще одна существенная подробность. Очень большое впе¬

чатление на Орленева произвели слова Ключевского о том, что

Борис был первым в России «бескнижным государем», то есть не

знавшим грамоты (в третьем томе его курса русской истории

приводится такая запись современника: «грамотичного учения не

сведый до мала от юности, яко ни простым буквам навычен бе»4).

У Пушкина в «Борисе Годунове» есть намек на эту бескниж-

ность: в сцепе у карты Борис спрашивает царевича: «А это что

такое узором здесь виется?» — и царевич отвечает: «Это Волга»,

после чего Борис произносит знаменитый монолог — гимн науке,

сокращающей нам «опыты быстротекущей жизни». Здесь гово¬

рится обиняками, а у Ключевского впрямую — «ни простым бук¬

вам навычен бе». Какой же это был могучий ум, если при его

«бескнижности» он поднялся до таких вершин государственной

мудрости! Орленев обрадовался этому открытию — такому Году¬

нову его Федор мог довериться, даже явно не сочувствуя его тео¬

рии хирургического целения «старинных ран».

Между вторым актом и появлением Федора в третьем акте

происходит много событий, и главное из них — ночной стрелецкий

разгром сторонников Шуйских и ответные меры бояр, потря¬

сенных вероломством Годунова и требующих его отрешения и

развода царя с Ириной. Федор ничего об этом не знает, он только

что проснулся, чувствует себя не совсем здоровым, вспоминает

дурной и непонятный сон, в котором реальность спутана с пугаю¬

щими призраками кошмара. (Этот момент мучительного перехода

от сна к яви прекрасно передан на фото № 36—38.) Появление

Бориса со связкой бумаг возвращает его к действительности; ему

очень не хочется начинать новый деловой день — он отдал все

государственные полномочия Борису, разве, пожертвовав своей

властью, он не вправе извлечь какую-то выгоду из этой слабо¬

сти? Зачем же держаться формальной процедуры? С «бездушной

размеренностью», по выражению критика, Борис, разложив бу¬

маги, переходит к делу. Сознание Федора проясняется не сразу,

момент отрешенности, полусна-полуяви еще длится; наконец Бо¬

рису удается втянуть его в диалог, но, поскольку речь идет о вы¬

сокой дипломатии, реакции Федора остаются вялыми: он подат¬

лив, безынициативен и охотно идет за подсказкой своего первого

и единственного министра. Царь иверский просит принять его

в подданство и защитить от притязаний персидского царя и тур¬

ского султана. Федор готов одобрить любые действия Бориса по

отношению к неведомой ему иверской земле, находящейся где-то

рядом с царством кизилбашским. Это ничуть не задевающая его

абстракция, чистая символика, движение в пустоте пространства.

Интересы государства приобретают для Федора живой смысл

только тогда, когда их можно перевести в план чьей-то личной

судьбы, в образ конкретного существования. Он оживляется,

услышав о просьбе двух бояр, бежавших при Грозном в Литву,

разрешить им вернуться в Россию. Орленев произносил этот не¬

большой монолог о жертвах самоуправной и мстительной власти

(по словам Федора, боярам надо оказать хороший прием и дать

деньги и землю) с непривычной для него рассудительностью.