Читаем Орленев полностью

чался для Орленева с неприятного разговора в дирекции. Когда

после лета он вернулся в Петербург и явился в театр, заведую¬

щий репертуарной частью, преуспевающий столичный адвокат

Холева, не скрывая удивления, сказал ему: «Как, разве вы не

в Киеве, у Соловцова?» В такой недвусмысленной форме ему дали

понять, что театр больше не нуждается в его услугах. Август был

на исходе, сезон в провинции давно уже открылся, где мог он

найти себе пристанище? Орленев взвился и запротестовал, и, так

как дирекция знала, что он пользуется расположением Суворина,

и боялась скандала и открытого конфликта, возник компромис¬

сный план: он останется еще на сезон в труппе, но вместо трехсот

рублей ему будут платить двести. В этот момент Холева, увидев

спокойную, чуть виноватую улыбку Орленева, понял, что вот-вот

разразится буря, и тут же накинул пятьдесят рублей. Положение

было безвыходное, идти на разрыв с театром Орленев не рискнул

и, смирившись, принял это предложение с одним условием —

чтобы в контракте для видимости остались прежние триста руб¬

лей, а пятьдесят пусть у него удерживают как бы в погашение

несуществующего долга. Разговор в дирекции не обещал ничего

хорошего, всю осень он старался бывать в театре как можно

реже, приходил на те немногие спектакли, в которых был занят,

и, отыграв их, незаметно исчезал, избегая встреч с актерами. Он

* Я обратился с запросом в харьковскую научную библиотеку имени

Короленко, и мне ответили, что в сообщениях о гастролях труппы Далма-

това, напечатанных в «Харьковских губернских ведомостях», пе встреча¬

ется имя Орленева. «Нельзя, одпако, утверждать, — замечает библиограф

II. Аносова, — что статья, о которой писал Орлепсв, по существовала. Воз¬

можно, что опа была напечатана в театральных журпалах. Но в пашей биб¬

лиотеке их нет». В каких же именно журналах?

часто болел, а иногда сказывался больным; чтобы лишний раз ему

не ходить в театр, даже жалованье для него получал Тихомиров.

Так продолжалось до середины ноября, когда в числе несколь¬

ких претендентов на роль молодого героя — неврастеника Сергея

Кузнецова в комедии «Ложь» оказался и Орленев. Пьеса была

путаная, фальшивая и с нестерпимой претензией доказывала, что

ложь в семейных отношениях ведет к плохим последствиям; фи¬

нальная ее реплика, под занавес, звучала так: «На болоте позора

и лжи не растут цветы счастья». Чего было в пьесе больше — при¬

торной выспренности или истерии? В драматургии тех лет коме¬

дия Зеланд-Дуббельт представляла довольно редкую картину

всевозможных расстройств сознания, вплоть до припадков пол¬

ного помрачения. После удачно проведенной репетиции Орленев

получил желанную роль и дал себе волю; по его собственным

словам, он провел заключительный акт «Лжи» в тонах «сплош¬

ной неврастении» уже клинического образца («исступленные

крики, судороги и в конце концов тихое помешательство»). Кри¬

тика это заметила и писала о новых сторонах его дарования. В ре¬

цензии «Нового времени» особо отмечалось, что четвертый акт

пьесы Зеланд-Дуббельт дал случай «комику труппы Литературно¬

артистического кружка показать, что он владеет не одним коми¬

ческим талантом, но и драматическим, хотя он и не передал це¬

лого лица, но отдельные места, и в особенности сцена сумасшест¬

вия, были сыграны с такой выразительностью и таким истинно

драматическим подъемом чувства, какие не часто удаются и акте¬

рам опытным» 29. Орленев мог бы обидеться: одиннадцать лет в те¬

атре — разве это малый опыт, но в его обстоятельствах с ра¬

достью принял и такую похвалу.

После «Лжи» он получил еще несколько ролей, и среди них

Хлестакова, и легко с ними справился, но, когда в конце сезона

в труппу вернулся Далматов, ему вернули и роль Хлестакова.

Орленев потерпел очередную неудачу; вспоминая впоследствии

этот третий суворинский сезон, он видел его как в тумане. За¬

былись даже такие очевидные удачи, как Нотка в «Измаиле» и

студент в «Орхидее» Гарина-Михайловского. Он помнил только,

как проходили хлопоты о снятии запрета с «Царя Федора». Они

проходили трудно, так как, по мнению цензуры, трагедия эта ро¬

няла престиж царской власти и бросала тень на русскую монар¬

хию. Ну, а если все обойдется и Суворин уломает цензуру,—

спрашивал себя Орленев,— даст ли он ему Федора? Вокруг этой

роли разгорелись страсти, за ней охотились все знаменитости

труппы — трагики, резонеры, рубашечные любовники — и заодно

с ними премьерша театра Яворская, увлеченная примером Сары

Бернар, недавно сыгравшей Лореизаччио в пьесе Мюссе и гото¬