Читаем Орленев полностью

вскоре рассеялись.

И не только в силу соображений грубо материальных («чего

для Любви не сделаешь!»). И не только потому, что он хотел воз¬

родить свою померкшую репутацию. Задача у него была более

широкая, если так можно сказать, более представительная — он

хотел вмешаться в длившийся уже несколько лет спор о судьбах

русского театра и заступиться за поэзию актерской игры, как ее

понимал. Репортеру московского журнала он сказал: «Без актера

невозможен и сдвиг театрами никакой режиссер, как бы гениален

он ни был, ничто не сможет сделать без актера. Та новизна, ко¬

торой теперь так много в театрах, загубит актера, в этом мое

глубокое убеждение... Повторяю, нужен сдвиг в самом актере» 9.

А какие у него были аргументы против сухости, геометризма и

навязчивой рациональности современного экспериментаторства?

Он не теоретик, не полемист, он может сослаться только на свой

опыт, на уроки собственной жизни. Он начнет с юбилея и потом

напишет книгу воспоминаний. Так наступает новая и последняя

полоса его жизни — время итогов.

Первый итог подводит одесский журнал «Силуэты». Год тот

же — 1922-й. Автор юбилейной статьи — Ар. Муров, не раз пи¬

савший об актере в десятые годы. Что же он говорит на этот раз?

Нельзя объяснить искусство Орленева привычными понятиями,

нужны новые! Его игра, например, в «Привидениях» строится на

приемах реализма, тяготеющего к подробностям, притом клини¬

ческого характера, в то время, как его Освальд фигура романти¬

ческая, подымающаяся до символа «поколения сыновей», бро¬

сающего вызов отцам и их отжитому времени. Лучшая роль

Орленева — Арнольд Крамер, физическая ущербность этого не¬

мецкого юноши не принижает его трагедии, «гениальность в нем

сплетается с беспутством, красота с уродством» 10. Все в его ро¬

лях смещено, все развивается в диалектике переходов и контрас¬

тов: он актер открытого чувства и не видит добродетели в том,

чтобы прятать это чувство от глаз зрителей по моде начала века,

хотя его стихийность нельзя считать неуправляемой. Он одновре¬

менно и импровизатор и аналитик, и бунтарь и человек по¬

рядка. .. В этой старой статье много справедливого и не так много

нового.

А вот что в «Силуэтах», действительно, сказано впервые: Ор-

ленев создал школу актеров-неврастеников, это все знают, но сам

он, как то ни парадоксально, к этой школе не принадлежал

(«оставался вне этого направления»). Между его игрой и игрой

его последователей было мало общего. Он шел за историей, и

в его искусстве отразилась одна из сторон драмы этой сумереч¬

ной эпохи; они шли за ним в замкнутом пространстве театра, во¬

все не обращаясь к натуре. Он заступался за своих героев, будь

то виноватый Раскольников или безвинный Рожнов; они их пока¬

зывали как можно эффектней, и только. Он «сжигал себя без

остатка», они гримасничали. Он поднял Виктора Крылова до вы¬

сот трагедии Достоевского, они Достоевского низвели до Кры¬

лова... Спустя несколько лет Ю. Соболев напишет то же самое:

«Эта генерация актеров, отравивших репертуар ядом разного

рода «орленков», легко схватила и переняла у Орленева то, что

было на поверхности его дарования...». Его же глубину эти ак¬

теры «не почувствовали и не поняли» п. Он не был счастлив в по¬

следователях и учениках.

Год издания книжечки Соболева — 1926-й, тот самый год,

когда в Большом театре в Москве праздновался юбилей Орле-

нева. Почему же так сдвинулись сроки? Ведь по дошедшим до

нас письмам и публикациям создается вполне отчетливое впе¬

чатление, что этот юбилей должен был состояться вскоре после

встречи Павла Николаевича с Луначарским в Кисловодске.

А в статье в «Силуэтах» в 1922 году прямо указывалось: «К со¬

рокалетию сценической деятельности». Чья же это ошибка? Чи¬

татель помнит, что театр стал профессией Орленева в вологод¬

ском сезоне 1886/87 года. Не мог же он считать началом своей

актерской работы выступления в дортуаре второй московской

гимназии (1882 год). И, когда все даты были установлены, юби¬

лей пришлось отложить на целых четыре года. Может быть, объ¬

яснения этой путанице надо искать в том, что Орленева в на¬

чале двадцатых годов мучила потребность подвести итог всему

пережитому и найти путь от прошлого в сегодняшний день (есть

ли для него такой путь?). Он торопился, ничего ие откладывая на

будущее.

Во время поездки но Северному Кавказу он получил письмо

от Талышкова. Они не виделись несколько лет, «таких исключи¬

тельных и необыкновенных», и роли у них переменились. Когда-

то Орленев приглашал его в Одинцово для работы над «Лорен-