Читаем Орленев полностью

вел Николаевич в Шурочке, молодой женщине цветущего здо¬

ровья, с пухлыми румяными щечками, нашел свою Регину,

к тому же — в отличие от ибсеновской — натуру самоотвержен¬

ную, готовую нести свой крест до конца3. Так ли это? В тот мо¬

мент, когда Орленев искал близости с Шурочкой, у него впервые

в жизни появилась серьезная и устойчивая потребность в осед¬

лости, доме и семье. Ему нужна была подруга, а не сиделка или

нянька. Может быть, он упустил свои сроки, да, пожалуй, упу¬

стил! Но он попытается... Какая же горькая ирония была в этой

попытке — неисправимый бродяга, человек без быта пытается

осесть, обосноваться, пустить корни в момент величайшей в исто¬

рии бури, ломающей все устои, задевшей существование всех и

каждого.

Пройдет почти год, пока он привезет молодую жену в Москву

и они поселятся на даче в Одинцове. Как ни торопит он собы¬

тия, есть обстоятельства, устранить которые сразу нельзя. Ока¬

зывается, когда-то, еще в прошлом веке, он состоял в церковном

браке и получить справку в консистории о разводе не так просто.

А он хочет, чтобы все было по форме и по закону. И привести

в порядок дом в Одинцове, чтобы там можно было жить с (мини¬

мальными удобствами, тоже нелегко — война идет уже третий

год. И Шурочка никак не оправится после тяжелой болезни. Тем

временем он кружит по России и пишет ей письма из Новорос¬

сийска, Вологды, Екатеринбурга, Тюмени, Барнаула, Челябинска,

Рязани, Архангельска, Витебска и — в коротких промежутках

между этими поездками — из Москвы. Письма нежные, трога¬

тельные и поражающие своей отрешенностью от всего на свете.

Не похоже на Орленева, но это так — мир его сузился, он и Шу¬

рочка, и ничего вокруг. Он не может и дня прожить без ее писем;

почта запаздывает и спешит за ним вдогонку. В Барнауле он

получает письма, адресованные в Тюмень, в Москве — адресо¬

ванные в Рязань.

Этот роман в письмах не очень богат содержанием и сводится

к одной, часто повторяющейся ноте: я очень по тебе соскучился

и считаю дни, когда наконец мы будем вместе. Скрашивает эту

однотонность только мечта о будущем; она, по старым орленев¬

ским масштабам, довольно скромная. 10 декабря 1916 года он пи¬

шет из Архангельска: «Дорогая моя и любимая! Сижу и все

время думаю о нашем будущем... Здесь в Архангельске и хо¬

лодно, и ветрено, это ведь у самого Белого моря. А я мечтаю

о Черном море в Крыму, куда мы с тобой из Астрахани отпра¬

вимся: там рай земной, там солнце яркое и фиолетовые горы, и

воздух весь там благоуханиями напитан! Там в декабре тепло, и

в январе в конце цветут фиалки». Они поедут туда — отогреть

души: он после архангельской стужи, она после астраханской

промозглой сырости. Мечта эта не сбывается, Орленев не может

нарушить контракты и сорвать назначенные гастроли, и только

с весны 1917 года начнется их совместная жизнь.

И сразу меняется характер их переписки. Раньше были только

мечты и признания, теперь появилось и спасительное чувство

дома: ему есть куда вернуться, его ждут, он кому-то нужен!

«Пришел сейчас из театра, играл «Привидения». Весь разбитый,

измученный и таким одиноким чувствовал себя»,— пишет Орленев

из Белгорода в апреле 1917 года. И в эту минуту отчаяния он об¬

ращается к жене-другу, «душе кристально-чистой», и так раду¬

ется переменам в своей жизни («сердцем всем затрепетал»), что

слова, которые он знает, кажутся ему слишком бедными для его

чувства («слова все потерял, которыми хотел бы высказать тебе

все, все»). Его исповедь становится теперь более деловой, он рас¬

сказывает Шурочке о своих новостях и планах и не приукраши¬

вает невзгод, которые терпит во время своих скитаний. Путь его

лежит далеко, все дальше и дальше от Москвы.

В конце августа он добирается до Черного моря, правда, это

не благословенный Крым с январскими фиалками, а Батум, где

он задыхается от тропической жары и не может найти себе при¬

станища (актерам «приходится ночевать на вокзале, кто на полу,

кто на стульях»). Но что значат эти неудобства по сравнению

с тем, что происходит вокруг («вспомни, что весь мир теперь

переносит, нет ни одной семьи, где не было бы горя, так что наши

испытания другим могут показаться игрушкой»), хотя они доста¬

точно обременительны. Дела его труппы «пока идут блестяще».

Несмотря на все потрясения лета 1917 года, интерес к его

искусству не падает — чудо, которое он не может объяснить.

Ведь его театр не предлагает никому забвения и счастливых снов,

репертуар у него остался старый — с его неблагополучием, бун¬