Читаем Орленев полностью

деть ее» 23. И интересна поясняющая эти слова запись Булгакова,

помеченная тем же 8 июня: «.. .Орленев был ненадолго у Льва

Николаевича, по его приглашению, но не понравился ему, как

передавали после. Орленев — лет сорока двух, но моложавый, жи¬

вой, стройный, остроумный, однако, на мой по крайней мере взгляд,

очень жалкий. Уже не человек, а что-то другое: не то ангел, не

то машина, не то кукла, не то кусок мяса. Живописно драпиру¬

ется в плащ, в необыкновенной матросской куртке с декольте и

в панаме, бледный, изнеженный, курит папиросы с напечатан¬

ным на каждой папироске своим именем; изящнейшие, как дам¬

ские, ботинки, трость — все дорогое. Читал стихи. Думается: нет,

не ему основывать народный театр. Для этого нужен совсем дру¬

гой человек. Впрочем, у Орленева и замыслы не широкие: один

спектакль из семи — для народа».

И в последующие дни, возвращаясь к мысли о встрече с Ор¬

леневым, Толстой говорил Булгакову, что это чужой ему че-

ловек: «Афера... И не деньги, а тщеславие: новое дело...» Осо¬

бенно поразил Льва Николаевича костюм Орленева и декольте во

всю грудь до пупа». И такой неутешительный итог всей этой за¬

писи: «Живет человек не тем, чем надо» 24. Матроска с глубоким

вырезом и парижские духи «Убиган», запах которых был неприя¬

тен Льву Николаевичу, подвели Орленева: за этим модничаньем

Толстой увидел одно кривлянье. Тем удивительней, что он поже¬

лал еще раз встретиться с не понравившимся ему актером. Мо¬

жет быть, он все же хотел отыскать ту «искру», которую не раз¬

глядел в первый раз?

Вторая их встреча состоялась 21 июня в имении Черткова,

куда съехалось много народу; среди гостей Толстой называет и

Орленъева, замечая в скобках: «одет по-человечески» 25. Здесь за

завтраком происходит главный их разговор. Лев Николаевич

спрашивает: почему на афишах спектаклей для крестьян не ука¬

зана его фамилия, ведь его дело требует гласности, чтобы этому

примеру последовали другие. Орленев с улыбкой отвечает, что

анонимность спасает его от кредиторов, к тому же ему надоела

его собственная фамилия («в зубах завязла»), и в качестве ве¬

щественного доказательства протягивает Толстому папиросу

с большим мундштуком, на котором золотыми буквами напеча¬

тано его факсимиле. Это подарок от каких-то киевских табачных

фабрикантов, поклонников его искусства, ознаменовавших недав¬

нюю постановку «Бранда» выпуском папирос «Павел Орленев».

Толстой, видимо, почувствовал его мрачный юмор, неопреде¬

ленно хмыкнул и задал новый вопрос: почему он играет бес¬

платно, ведь такая доступность подрывает доверие к его театру,

надо установить хоть самую малую, но какую-то цену на билеты,

чтобы зрители знали, что его работа такая же, как всякая другая,

и она оплачивается. Орленев ответил с некоторой торжествен¬

ностью, что не склонен торговать своим призванием, божий дар

нельзя пускать в оборот, а прожить он как-нибудь проживет,

много ли ему нужно. Толстой поморщился, может быть, этот от¬

вет был самым разочаровывающим в их диалоге; Чертков писал

о деловитости Орленева, теперь Лев Николаевич убедился в не-

солидности и зыбкости его планов. Их беседа явно угасала, как

вдруг возникла тема, непосредственно касающаяся судеб русского

театра, и оба они оживились. Некоторое представление об этой

теме дает очередная запись Булгакова.

«21 июня. ...За обедом (у Орленева — за завтраком.—А. М.)

у него — разговор с Орленевым о театре. Видимо, они не сойдутся.

Орленев никогда не поймет Льва Николаевича. В то время как

он придает исключительное значение художественности пьесы,

игры, костюмам и декорациям, Лев Николаевич ценит, главным

образом, содержание пьесы, не придавая значения внешней об¬

становке спектакля»26. Любопытная запись! Толстой не нашел

в нем единомышленника, но та стойкость, с которой Орленев за¬

щищал свою позицию, подняла его в глазах собеседника. Что-то

этому человеку, хоть он и чужд его понятиям, дорого, что-то он

готов отстаивать!

А потом, после обеда, свидетельствует Булгаков, «Орленев

прочел — с пафосом, но без вдохновенного подъема — стихотво¬

рение Никитина. Всем чтение понравилось. Лев Николаевич про¬

слезился. Орленев тоже был растроган. Ему страшно не хотелось

уезжать, но надо было спешить на поезд — в Москву по делу»27.

Он хотел завоевать расположение Толстого, что ему не удалось, но

он прочел стихи, хоть и не слишком понравившиеся Льву Нико¬

лаевичу (в его дневниках есть запись: «21 июня — Орленьев

читал Никитина]; мне чуждо»28), но заставившие его поволно¬