Читаем Орленев полностью

гротеска и реальности, равно присутствующие в этой бессмерт¬

ной комедии. В зрелые годы, когда он гораздо охотней играл не¬

удачников, чем удачников, и когда люди у него делились, по тер¬

минологии американцев, по двум признакам: тех, кто с удобст¬

вами для себя посетил «праздник жизни», и тех, кого туда и

близко не подпустили,— «Ревизор» исчез из его репертуара. Хле¬

стакову, на взгляд Орленева, несмотря на фиаско, которое он

потерпел, все-таки повезло: из воды он вышел сухим, деньги

увез, не говоря уже о том, что в доме городничего у него были

дни триумфа, такой счастливой оказии ему хватит на всю остав¬

шуюся жизнь.

Вернувшись к Гоголю после Достоевского, Орленев теперь,

в Америке, пытался сыграть Хлестакова по-другому, и опять бе¬

зуспешно. Трудно поверить, но одна из причин его неудачи была

в названии пьесы: вместо русского «Ревизор» в английском пере¬

воде— «Инспектор». Для Орленева это небыли равнозначные по¬

нятия, он не принял такого эквивалента: ревизор — метафора, за

которой скрываются гоголевские химеры, трагикомедия жизни, не¬

ожиданности и потрясения, а инспектор — это должностное лицо,

податной инспектор, инспектор гимназии, каждая встреча с кото¬

рым в детстве таила угрозу. Играть так озаглавленную комедию

ему было неинтересно.

Другое дело Аркашка в «Лесе», за этого веселого бродягу при

всем его ничтожестве стоит вступиться: человек с самого дна

жизни, он в какие-то дорогие Орленеву минуты готов отстоять

свое достоинство. В письме из Нью-Йорка корреспондент журнала

«Театр и искусство» сообщал: «22 ноября шел в третий раз «Лес»

с г. Орленевым (Аркашка) и г. Смирновым (Геннадий). Спек¬

такль идет, как говорится, на ура» 17 и принадлежит, по мнению

корреспондента, к числу самых удавшихся гастролерам. Добавим

к сказанному, что забулдыга Аркашка в репертуаре Орленева

был в одном ряду, совсем поблизости от замученного интригой и

травлей губернских властей чиновника Рожнова. Тема «забитых

человеческих существований», предвосхитившая демократическую

чаплиновскую тему, была понятной американским зрителям. Сем-

яадцатилетний Чаплин выступал тогда еще в Лондоне в мюзик-

холльных программах.

Как бы подводя итог орленевским гастролям, американский

журнал «Критик» писал, что репертуар русской труппы не отли¬

чается цельностью:       некоторые пьесы семейно-бытового цикла

(«Дети Ванюшина») слишком замкнуты в границах пространства

и времени, чтобы найти всечеловеческий отклик; другие, напро¬

тив, слишком оторваны от конкретности, слишком рассудочно¬

интеллектуальны («Строитель Сольнес»), чтобы завоевать распо¬

ложение у англосаксов, во всем ищущих ясности *. Но есть в ре¬

пертуаре русских и шедевры, такие, как «Привидения». Есть

Достоевский! Есть «Царь Федор»! Почему же Америка проявила

такое безразличие к судьбе Орленева? По мнению журнала «Кри¬

тик», «средний житель Нью-Йорка должен почувствовать стыд от

приема, оказанного талантам Павла Орленева и г-жи Назимовой

и выступающей с ними хорошо подготовленной труппы» 19.

О каком приеме идет здесь речь? Разумеется, о кассовом, де¬

нежном, коммерческом. Американская интеллигенция и эми¬

гранты из русской колонии по достоинству оценили искусство

Орленева, в то время как «средний житель Нью-Йорка» держался

гораздо более пассивно. Правда, как утверждали американцы,

в чем-то виноват был и сам актер, совершенно «чуждый деловым

методам», выработанным американским опытом.

* Критик из «Конститушн» в Атланте с явным избытком игривости

писал, что «заставить такое красивое и очаровательное создание», как На¬

зимова, играть в «Строителе Сольнесе», в драме, «лишенной поцелуев и

объятий, невыносимая слепота и жестокость». Он хотел бы ее увидеть

«в чем-нибудь стоящем ее темперамента, где много действия и страсти,

брыкающихся ликих лошадей и движущихся поездов» 18.

Мистер Орленев — странный человек, рассуждали газеты, он

ни на кого не похож, он вне наших американских стандартов.

Это натура двойственная, в ней сходятся крайности, каждая из

которых губительна для той борьбы за существование, которую

он ведет в мире театра с его законами предпринимательства и

конкуренции. Он скромен и приходит в ярость, когда одна серьез¬

ная газета сообщает, что он родился в аристократической семье и

принадлежит к петербургской знати. «Это неправда,— возмуща¬

ется он.—Мой дед был простым крестьянином в Подмосковье!»

Репортер его успокаивает: «Мне так сказали ваши представители.

И что в этом плохого? Пусть публика думает, что вы внук князя,

а не раба!» Потом, когда к нему приходят репортеры, он начи¬